Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
— Все же лучше, если бы вы его поймали, — заметил я.
— Конечно, — отозвался Хаим, — но он был слишком изворотлив, голыми руками не возьмешь. Меня с Пако отослал в Альмадену, а сам остался дома... Все шито-крыто, делай что хочешь. Наверное, по жене соскучился.
— Скорее всего по фашистам, — сказал я. — Бог с ним, Хаим!
Хаим улыбнулся и махнул рукой.
— Бог с ним!
— Одно плохо, — добавил я, — слишком много знал.
По улице проехали санитарные машины с ранеными. Одна из них была прострелена противотанковым снарядом, по другой прошлась пулеметная очередь. Это были машины пехотных рот, им приходилось подбираться к самым передовым. Шоферы и санитары рисковали больше, чем те, кто находился в окопах.
Орудия нашей батареи молчали, их еще не успели собрать. А Борис с Добриным и Гечуном работали вовсю на одной из скалистых высот Сьерра-Педросо в двух километрах от Пераледы.
По старой привычке меня тянуло к ним, и я, на несколько часов оставив свой лазарет, поднялся в горы. С наблюдательного пункта как на ладони была видна просторная долина, за которой снова тянулись скалистые, довольно высокие горы — Сьерра-Кемада. Одна часть республиканцев окопалась среди редкого кустарника долины, другая вырвалась вперед и заняла невысокий холм у подножия Сьерра-Кемады, приняв на себя главный удар противника. То там, то здесь, злобно рыча, ползали танки, юлили броневички, но на таком расстоянии трудно было определить, чьи они. Один танк в тени Сьерра-Кемады уже полыхал ярким черно-алым пламенем.
— Здесь будет жарко, — сказал Гечун.
— Слишком жарко, — согласился я.
— Ничего, — вмешался Добрин, не отрываясь от телеметра. — Мы, болгары, любим жаркие бани. А вообще, что может быть страшнее того, что мы с Анатолио повидали под Кихорной? Помнишь череп на ветке кипариса?
При одном воспоминании у меня мурашки по спине забегали.
— Жаль, что я не с вами, — сказал я.
— Да-а, — протянул Гечун. — Кто бы мог подумать, Анатолио, что ты станешь тыловой крысой!
— Ты только посмотри на него, — подхватил Добрин. — Чистенький, холеный, как оловянный солдатик.
— Не могу же я в грязной одежде принимать больных и раненых, — оправдывался я.
— А гонорары получаешь натурой? — продолжал подтрунивать Гечун. — Если много будет, вспомни про нас, Анатолио.
— Пока что никто не несет. Поблизости ни души.
— Вот досада! — воскликнул Добрин. — Где же ты наберешь себе хорошеньких прачек?
— Тебе дам наряд на стирку, — отрезал я.
— Вот не советую! Со мной трудно будет расплатиться. А знаешь, как моряки стирают белье? Привяжут к чалке и за борт. Мне штурман из Варны рассказывал. В один прекрасный день его одежонку по ошибке заглотала акула, и он остался, как Адам в раю.
— Но у меня же нет парохода, — сказал я.
Добрин усмехнулся.
— Почему обязательно пароход? Привяжи белье к санитарной машине, вкати ее в Сухару. Возле Чертовых ворот глубина небольшая, течение быстрое, в два счета перестирает твои простыни лучше, чем все Карменситы Испании.
— Ты его не слушай, — вмешался Гечун, — не успеешь привязать, как марокканцы стащат.
— Откуда здесь марокканцы? — удивился я.
— Их тут видимо-невидимо, — отозвался Гечун. — Франко гнал сюда все, что под руку попадалось.
Долина между Сьерра-Педросо и Сьерра-Кемадой клокотала, как адский котел. Борис уже несколько раз звонил на батарею и справлялся, нельзя ли открыть огонь. Наконец ответили, что орудия собраны. Я приник к стереотрубе, наблюдая, как ложатся снаряды. Километрах в десяти с развевающимся черным знаменем скакал табор марокканцев. Внезапно земля раскололась под копытами лошадей, вверх взметнулось огромное облако, дыма и пыли. Четкие ряды всадников смешались, конь знаменосца во главе колонны топтался на месте. Но потом кавалеристы выровняли строй и снова поскакали. Борис отодвинул меня от стереотрубы, прильнул к ней и сам беспрестанно командовал:
— Огонь! Огонь! Огонь!
Теперь и на Сьерра-Педросо стали залетать снаряды тяжелой артиллерии мятежников. Пытаясь накрыть наш наблюдательный пункт, они сначала громили гранитные скалы, потом перенесли огонь по ту сторону зубчатого хребта и принялись пепелить домишки Пераледы. Противник, видимо, решил, что наши батареи стоят в городке, но они преспокойно вели огонь из крестьянских двориков, опоясанных высокими глинобитными стенами.
Опасаясь, что в мое отсутствие снаряд может угодить в медпункт, я поспешил вниз. Добравшись до шоссе, петлявшего по склонам из Пераледы в близлежащий городок Гранха, занятый фашистами, я увидел укрытые за гранитными глыбами противотанковые пушки. Возле них говорили по-латышски.
— Ребята! — крикнул я.
— Олээа! — отозвался высокий стройный лейтенант в зеленой шинели нараспашку. Голос показался мне знакомым, я подошел поближе. Он вышел мне навстречу.
Это был Адам Огринь, командир противотанковой батареи, с которым я познакомился среди развалин Вильянуэвы-де-ла-Каньяды.
— Анатол, — крикнул он, кидаясь мне на шею, — жив?
— Как видишь, — ответил я, свободной рукой изо всех сил колошматя его по спине. — Сорняк не так-то легко истребить.
— Остальные ребята?
— Борис и Добрин тут рядом, за скалами.
— Да ну?
— Слышишь, стреляют!
— Здорово бьют, — весело ответил Огринь. На его молодом, дочерна загоревшем лице со времени последней встречи залегла не одна морщинка, но глаза светились так же ярко и рот смеялся так же беспечно, как раньше. — Ах вы, черти этакие! Схожу проведаю.
— Как только тут немного стихнет, надо бы всем собраться, — сказал я.
— Обязательно соберемся! Кто мог подумать, что снова увидимся, — продолжал он. — А как дела у Бориса?
— Все по-старому, — ответил я, — никаких сдвигов.
Огринь понимающе кивнул.
— Что поделаешь? Такой узел нелегко распутать. Я тоже написал в Альбасету. За Бориса головой могу поручиться.
— Спасибо, Адам, — сказал я, будто речь шла обо мне. — Он тебя не подведет.
Я сообщил ему, что мы недавно были в Альбасете и что после этой поездки Борис заметно успокоился.
— И потому не расспрашивай его ни о чем, — сказал я, — не стоит бередить старые раны.
— Ладно, ладно, — ответил Огринь. — Вот будет встреча! А нас тут швыряли повсюду, как ржавые гвоздики. Где наступление, туда и нас.
— Под Теруэлем был?
— А как же! Пару танков подбили.
— Сколько же всего