Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Пока пять. Живы будем, еще набьем.

— Ты настоящий танкоснайпер!

— Да ну! У меня отличные ребята, потому такой счет...

За скалами раздался странный крик.

— Обезьяна? — удивился я.

— Какая обезьяна! Это мой подносчик снарядов Сан-Педро. Ты не смейся, ишак трижды ранен, а идет как заведенный. Взвалишь ему на спину ящик со снарядами, и будьте покойны, доставит прямо к пушкам. Еще ни разу не заблудился.

— А говорят, ишак глупое животное, — усмехнулся я.

— Ерунда! Умнейшая скотина на земле...

Условившись при первой же возможности встретиться, мы расстались. Я отправился в долину, Адам Огринь — в гору, навестить Бориса и Добрина.

Как только я переступил порог медпункта, у ворот остановилась санитарная машина. Молодой врач-поляк, сопровождавший ее, попросил принять тяжелораненого. Почти сутки он пролежал на склоне Сьерра-Кемады, потеряв много крови. Из воинской книжки я узнал, что раненый из бригады Домбровского, по национальности литовец. Лицо казалось молодым, а густые волосы совсем седые. Он был без сознания и временами бредил.

— Нет, не сдамся! — кричал он. — Револьвер, револьвер... Только не в плен... Конец... Застрелюсь...

Мы решили, что, получив ранение, он боялся попасть в плен и действительно пытался застрелиться. Медлить было нельзя, и мы с Хаимом решили сделать ему переливание крови. Но какая у него группа крови?

— Возьмите у меня, товарищ медико, — сказал Хаим. — У меня первая — универсальная, и крови хоть пруд пруди.

Так мы и сделали. На следующее утро раненому стало лучше, он мог уже разговаривать.

— Вы литовец?

— Из Аргентины, — ответил он на прекрасном испанском языке.

— Сколько вам лет?

— Тридцать три.

— Отчего вы поседели?

— Вы шутите, медико?

— У вас совершенно седые волосы.

Я вложил ему в руку зеркальце. Он взглянул в него, и рука с зеркальцем беспомощно упала на грудь.

— Ничего не понимаю. У меня были темные волосы. Что случилось, медико?

— Не знаю. Вероятно, от больших переживаний.

Он долго молчал, борясь со слезами, но они все же прорвались сквозь густые черные ресницы и тонкими струйками текли по щекам.

— Где я? — наконец спросил он упавшим голосом. — Ведь я же застрелился.

— Нет, вы живы, — сказал я.

— Я застрелился, — произнес он неуверенно. Я попал в окружение на Сьерра-Кемаде. Туда ворвался наш батальон, мы долго отбивались. Потом нас окружили, меня ранили, и я... покончил с собой. Скажите, где я?

 — В медпункте болгарской батареи.

— В медпункте болгарской батареи? — переспросил он. И тут же его лицо прояснилось: — У своих?

— У своих. Вас вчера доставили к нам без сознания.

— Просто не верится, — сказал он. — А как остальные товарищи?

— Не могу вам сказать.

— А Сьерра-Кемада осталась за нами?

— Переходит из рук в руки.

— Да, там шли ужасные бои. Мы бросились в атаку без артиллерии, без танков, самолетов. Они нас косили безжалостно, и все же мы захватили большую часть горного кряжа. Тогда они засыпали нас бомбами, снарядами. Это было ужасно. Мы спрятались за скалы, в окопы, а тем временем они окружили высоту. И тогда меня ранили, и я покончил с собой...

— Нет, вы живы и будете жить.

Он снова поднял зеркальце и долго разглядывал свое лицо.

— Ужасно, — сказал он. — Сам себя не узнаю.

— Седые волосы тоже красивы, — утешал я его.

Он горько улыбнулся.

— Красивы в преклонном возрасте, а не в тридцать три года. У меня были черные как смоль... На кого я теперь похож!

— Они вам очень идут. И потом ведь рано или поздно все поседеем...

Снова подъехала машина с ранеными. Видимо, медпункты кругом были переполнены, настала очередь за нами. Пераледу все еще громила артиллерия мятежников. Снаряды ложились совсем близко. Мы с Хаимом и Пако помогали переносить и размещать раненых, они, стиснув зубы, крепились, чтобы не кричать от боли.

Во второй половине дня, закончив перевязки, мы на своей машине отправились на помощь полякам. Проехав по шоссе, где я совсем недавно разговаривал с Адамом Огринем, мы спустились в долину. По ту сторону ее синеватой стеной поднималась скалистая Сьерра-Кемада. Мы мчались по направлению к Гранху, к передовым. По обочинам дороги взрывались снаряды, но мы не обращали внимания. Наконец небольшая лощинка за грудой камней, в дубраве санитарный пункт. Раненых было много. Мы сделали еще один рейс, пока медпункт не заполнился до отказа.

Во время последнего рейса я повстречал Адама Огриня, он выдвинул свои пушки на передний край, вдоль шоссе.

— Так близко? — крикнул я ему, остановив машину. — Тебя тут в два счета накроют.

— Выбирать не приходится, — озабоченно сказал Адам. — Они могут танки пустить.

— Где же твой мудрый осел Сан-Педро?

— Побежал за снарядами!

Дорога снова была под огнем, мы летели стрелой. Пако, как все испанцы, предпочитал предельную скорость. Я знал, что раненым эта бешеная езда не на пользу, зато было больше надежды, что их снова не ранят, — мы быстро уходили из-под обстрела. У Сьерра-Педроса Пако чуть не сшиб осла Сан-Педро, который чинно семенил по дороге, обвешанный снарядными ящиками. Высунув из кабины голову, я окликнул его:

— Сан-Педро!

Ослик вместо привета захлебнулся в долгом крике:

— И-а, и-а, и-а!

— Ай да осел! — хохотал, вертя баранку, Пако. — Скотина что надо...

Мы с Хаимом трудились всю ночь. На рассвете началась эвакуация раненых в прифронтовые госпитали. Хаим поехал их сопровождать. Я дал ему денег и сказал:

— Если будет возможность, купи бутыль вина и десяток кур.

— Десяток кур?

— По-твоему, мало? Купи пятнадцать.

— Решили сыграть свадьбу? — спросил санитар.

— Решил устроить вечер дружбы, земляков встретил. Ты сумеешь зажарить кур?

— Кур? Нет. Но могу приготовить мамалыгу, — со смехом ответил он.

— Отлично, ты займешься мамалыгой, а кур зажарит дипломированный повар Пендрик.

— Но кур будет трудно достать.

— В крайнем случае купишь кроликов.

— В долине уйма зайцев, — сказал Берман. — Можно сходить на охоту.

— А ружье,