Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Солнце поднялось довольно высоко, когда мы с Пако подъехали к домику Альбины. Я тихо постучал в позеленевший бронзовый круг. Дверь открыла мать Альбины. Увидав меня, она всплеснула руками.
— Сеньор Анатолио, что-то случилось?
— Мадре, Альбина дома?
— Она только что встала. Присядьте, я позову.
Я упал на стул и чуть не задремал. Да, Жана не стало. И нет на свете ни одной души, кому можно было бы сообщить об этом. Жан Сурум вырос в детдоме и никогда не видел родителей. Он сам, своими силами штурмовал жизнь и отдал ее за свободу испанского народа...
Вошла Альбина. Остановилась на пороге, протянула мне навстречу руки.
— Что случилось, Анатолио?
Я молча поднялся. Она подошла, обняла меня.
— На кого вы похожи? Что-нибудь ужасное?
— Умер мой друг, — с трудом выдавил я. — Вы его не знаете. Только что... в госпитале.
Глаза Альбины наполнились слезами, я стиснул зубы.
— Как его звали? — всхлипнув, спросила Альбина.
— Жан Сурум.
Ей было трудно повторить это имя, и она спросила:
— Хуан?
— Хуан.
— Он был для вас большим другом?
— Это был настоящий человек.
— Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Мне нужен хороший черный гроб.
— Я помогу вам. Ведь надо его омыть?
— Не надо, Альбина.
— Нет, нет, я омою. Меня не пугают покойники. К тому же он был хорошим человеком.
— Он был хорошим человеком, Querrilero[20].
— Querrilero, — повторила сквозь слезы Альбина. — Я омою, уложу его... Что еще могу для вас сделать?
— Спасибо, Альбина, большое спасибо.
Обнаженными руками она обвила мою шею и, не стыдясь слез, шептала:
— Мужайтесь, впереди еще столько трудностей. Надо держаться. Республика в опасности. В Арагоне прорвались фашисты, они ломятся к морю. Барселону все время бомбят. Надо держаться.
— Да, Альбина, — сказал я, прикасаясь к ее жарким рукам. — Надо держаться. Все будет хорошо. Все хорошо. Утри слезы, Альбина, и пойдем. Я хочу похоронить его с воинскими почестями. И потому не плачь. А вечером я приду с друзьями, и мы проводим его в последний путь. Нельзя ли еще раздобыть цветов?
— Я позову подругу, и мы сплетем прекрасные венки. Цветов много. Теперь весна.
— Уже весна? — спросил я, как будто очнувшись.
Альбина улыбнулась, утирая слезы.
— А вы не видите? Повсюду маки. Все долины в цветах.
— Я даже не заметил... Все время шли бои. Неужели и правда весна?
Альбина снова улыбнулась.
— Идемте, Анатолио. Я отведу вас к нашему гробовщику.
Мы купили черный гроб и отвезли его в госпиталь. Останки Жана Сурума были уже в морге.
— Вы поезжайте обратно, — сказала Альбина. — Я его омою и уложу. И одену в чистую одежду. А вечером буду ждать вас вместе с подругами. До вечера, да?
— Днем не смогу отлучиться.
— Значит, вечером. О венках не беспокойтесь. Мы сплетем чудесные венки из маков. Но ближе к вечеру. Маки красивы, но быстро вянут. Как хорошие люди...
Под вечер, как только фронт затих, с болгарской батареи отъехал грузовик, в нем сидели Ян Церинь, Август Саука, Пендрик, Дик и еще несколько артиллеристов. Вместе со мной в санитарной машине ехали Борис, командир батареи Савич, комиссар Попов, Христо Добрин и Кароль Гечун. Ехали в молчании, придерживая между колен короткие французские карабины. Когда въезжали в Пособланко, уже начинало смеркаться. У госпиталя собралась небольшая толпа с венками, букетами. Альбина Пинедо держала огромный венок из алых маков, и он пылал, словно костер.
Мы с Пендриком, Диком и Церинем вынесли из морга черный гроб, поставили на грузовик, который женщины успели разукрасить зеленью и цветами. Сдержанно зарычал мотор, похоронная процессия направилась к кладбищу. Мы пришли туда в глубокой темноте. Могильщики зажгли два факела. Мы с Добриным освещали путь, подняв их высоко над головой. Факелы горели красным пламенем, вырывая из темноты хмурые лица, алые маки, черный гроб и блестящие лопаты могильщиков.
Первым говорил комиссар Попов, потом произнес прощальное слово Борис. У него срывался голос, и мне казалось, он не закончит речь. Затем могильщики на длинных полотнищах опустили гроб в землю, и с первыми комьями, ударившими в крышку гроба, один за другим грянули залпы.
Когда могилу убрали цветами и народ стал расходиться, ко мне подошли Альбина с Карменситой.
— Сеньор Анатолио, — сказала Альбина, — мы с Карменситой решили устроить поминки. Вы можете немного задержаться?
— Мы приглашаем и вашего командира, — добавила Карменсита.
Я был растроган.
— Спасибо, сейчас поговорю с Миколой.
Савич согласился. Проводив товарищей на грузовике, мы вчетвером сели в санитарную машину и отправились к Альбине.
Альбина, ее мать и Карменсита были в черных платьях и слегка напоминали монашек. Вечер был торжественный, без музыки и песен. Мы ели жареные каштаны, пили светлое вино и обсуждали последние вести с фронтов. Поражение республиканцев на Арагонском фронте сильно встревожило женщин. Мы успокаивали их как могли. Хорошо хоть они не знали, что и наш Южный фронт под угрозой прорыва.
После всех этих мрачных и торжественных разговоров Альбина позвала меня в патио полюбоваться ее первыми весенними цветами. Как только за нами закрылась дверь, Альбина бросилась мне на шею.
— Милый, я больше не могу. Возьми меня к себе! Не оставляй меня одну. Я боюсь... Я ужасно боюсь одиночества!
— Что с тобой, Альбина? — Я гладил ее дрожащие плечи и жесткие густые волосы. — Чего ты боишься? Ведь пока ничего не случилось.
Альбина еще крепче прижималась ко мне, и я чувствовал нежную упругость ее груди.
— Не будь таким жестоким, возьми меня! Я больше не могу так. Я боюсь потерять тебя. Я боюсь, и с тобою случится что-то недоброе. Как с твоим другом. Милый... — шептала она, целуя меня, губы ее были мокры и солены от слез. — Я не пущу тебя одного! Возьми меня с собой! Я буду помогать тебе. Я буду всем вам помогать. Буду работать. Буду стирать белье. А если что-то случится, вместе умрем...
Ну что я мог ей сказать, чем