Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

нами, а плодородные долины, селенья и дороги уже перешли к врагу. И он продолжал неудержимо рваться вперед, нисколько не опасаясь измотанных, разрозненных частей республиканцев, плутавших по его тылам. Казалось, враг умышленно не обращает на нас внимания, стараясь еще больше подорвать наш моральный дух, боеспособность. Что может быть обиднее — противник перестает обращать на тебя внимание?

Ночью батальон форсировал несколько речек. Насквозь промокнув в ледяной воде, дрожа от холода, мы снова поднимались в горы, чтобы снова спуститься в долину. До рассвета на дороге встретили республиканскую автоколонну. Она везла продовольствие, боеприпасы, а куда — шоферы сами толком не знали. Мы запаслись патронами, питанием.

— Как же нам быть? — ломал голову начальник колонны. — Местные жители говорят, тут ночью прошли фашистские танки. Значит, они обошли нас, и назад мы не сможем вернуться.

— Мы потеряли свою бригаду, — рассказывал шофер. — Вчера она вела бои южнее Гранольерса. А наша база была в самом городке. Потом приказали отступить. Что теперь делать? Они сидят без пищи, боеприпасов.

Мы долго шарили по карте, стараясь найти безопасную дорогу. И нашли, правда, окольную, дальнюю, но лучшей не было, и мы советовали ехать по ней.

— Может, наши закрепятся на реке Тордера? — гадал начальник автоколонны.

— Возможно, — согласился Борис. — В приказе сказано, что следующая линия обороны — по Тордера. Наверное, так и есть.

Машины развернулись и покатили разыскивать окольную дорогу, а мы снова углубились в горы. До реки Тордера было еще целых пятнадцать километров, а мы должны были выйти к ней, пока не стало совсем светло. Почти все время справа от нас тянулась железная дорога Гранольерс — Жерона. Всего сутки назад мы мчались по ней на фронт, а теперь... Теперь на шпалах мелькали какие-то безмолвные тени. Семафоры были погашены, на станциях ни души. Возможно, через час-другой по этим рельсам прогремит фашистский бронепоезд, расчищая путь на север.

Реки, горы, долины... Реки, горы, долины...

Днем стреляли, считая последние патроны, а ночью... Ночью по горам отходили к французской границе. Десять раз вставал рассвет и снова опускалась ночь. Десять раз мы занимали позиции, чтобы к вечеру снова оставить их. Моторизованные части противника ежедневно продвигались по меньшей мере на десять километров, и мы, голодные, смертельно усталые, пытались хоть ненадолго приостановить неудержимую лавину. В один из таких неравных боев танки противника отрезали от нас чехов и поляков, которыми командовал Максимов.

Линия обороны по реке Тордера осталась давно позади. На одиннадцатые сутки под вечер мы оказались среди отвесных горных склонов где-то между реками Тер и Флувия. Нас было тридцать человек, почти безоружных и очень голодных. Последний пулемет Август Саука потопил в крестьянском колодце — кончились патроны. Мы питались кедровыми орехами, диким чесноком и речной водой. Длинные ночные переходы по горам становились все труднее. Связь с другими частями давно была прервана, мы действовали в одиночку, словно партизаны: нападали на автоколонны, тыловые объекты, устраивали засады у мостов, на поворотах дорог. Высоты выше километра белели в снегу, мороз пробирал до костей. Бориса опять донимал ишиас, он едва волочил ноги. Дик с Яном Церинем вели его под руки, опасаясь, что он свалится на какой-нибудь крутизне.

Когда мы вышли к берегам Флувии, противник уже форсировал реку. Что было делать? Решили искать переправу у городка Эспоньеля. Там, судя по карте, был мост. Даже если он охраняется, можно будет попробовать силой пробить дорогу. Ни одного брода нам не удалось разыскать, а сама река вся клокотала: в горах таяли снега.

Пока рота отдыхала, мы с Савичем и Добриным спустились в долину, чтобы поближе познакомиться с местностью. В зарослях на берегу Флувии мы встретили крестьянина-каталонца, приехавшего верхом на осле за хворостом.

— Как дела, сеньор? — осторожно начал Савич, но крестьянин усмехнулся.

— Какой я сеньор! Сеньоры наши вот-вот вернутся, и тогда опять все пойдет по-старому.

— Ты откуда, компаньеро? — спросил я.

— Из Эспоньеля.

— Там фашисты? — спросил Добрин.

— А как же! — воскликнул крестьянин. — Саранчой нагрянули, но теперь-то дальше понеслись. А вы чего ждете? Вот окружат и живьем шкуру спустят.

— Мост через реку не взорван? — спросил я.

— Нет, сынок, не взорван.

— Охраняют?

— А ты думал! — воскликнул старик. — В горах республиканцев видимо-невидимо. Таких же, как вы. Они на мост идут, как рыбка на живца.

— А поблизости есть какой-нибудь брод? — спросил Савич.

— Как не быть, имеется, — ответил крестьянин. — Вам надо спуститься к Большим порогам. Только там опасно, течение больно быстрое.

Поблагодарив старика, мы отправились разыскивать Большие пороги, решив, что с боем прорваться через мост нам будет не по силам. Мы шли по горам, на расстоянии от берега. С каждым километром он становился круче, а шум реки сильнее. Видимо, пороги были близко. С пологого холма, поросшего густым кустарником, деревьями, мы осторожно спускались к реке. По далекой дороге, вздымая пыль, на огромной скорости мчались машины. Но чьи они — республиканцев, мятежников? И тот и другой берег казались вымершими. Редкие крестьянские домишки, словно белые камешки, разбросанные вдоль реки, тоже не подавали признаков жизни. Видимо, хозяева бросили их на произвол судьбы, а сами подались к французской границе, к Пиренеям, зловещим, заснеженным великанам, маячившим вдали.

Наконец мы стояли у брода. Течение, правда, было быстрое, зато глубина небольшая. Вода клокотала, ревела, разбрасывая клочья белой пены.

— Неужели здесь? — растерянно произнес Микола Савич.

Я ответил:

— Едва ли найдем что-нибудь лучше.

— Добрин, — сказал Савич, — мы остаемся наблюдать за берегом, а вы отправляйтесь обратно и приведите сюда людей. Будьте осторожны. Встретимся на холме.

Не сказав ни слова, Добрин повернул обратно. Мы с Миколой Савичем засели в укрытии, прикидывая, как лучше перебраться через реку. Мы старались запомнить каждую мель, каждый камень, чтобы не оступиться в темноте.

— Жаль, нет веревки, — сказал Савич. — Очень была бы кстати.

— В зарослях много лиан, — ответил я, вспомнив лес, который мы недавно проходили. — Они длинные, гибкие... Нож у тебя есть?

Савич достал из кармана нож с большим, слегка кривым лезвием, будто бы специально приспособленным резать лианы.

— Да у тебя в карманах, наверное, целая мастерская! — пошутил я.

—