Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
— Porka madonna! — выругался я. — Тебе-то что здесь нужно, проклятый макаронщик!
— Я здесь не по доброй воле. Дивизию прислали из Италии. Говорили, будем участвовать только в операциях по очистке тылов.
— Здесь тебе не Абиссиния! — От злости я едва себя сдерживал. — Здесь Испания!
— Да, — ответил он спокойно. — Эти танкетки больше подходят для Африки. Для Испании они слишком легковесны.
— Ты и сам для Испании легковесен! — Я все еще никак не мог успокоиться, хотя понимал, что горячиться не время, с врагом надо быть хладнокровным.
— Да, — ответил он, видимо не поняв меня. — Мы думали, здесь будет легче. Но вы-то чем тут держитесь? У вас же нет оружия.
— Вот этим! — сказал Ян Церинь, сунув пленному под нос кулак.
— Ну его к черту! — сказал я по-латышски. — Не стоит. Отведи к Борису, в штаб батальона.
— Пошли! — крикнул Церинь пленному. — Ползи вперед...
— Не расстреливайте меня! — сказал пленный с дрожью в голосе. — Вас ведь тоже скоро захватят в плен. Одна из наших моторизованных колонн находится у вас в тылу. А я могу спасти вас, — и он вытащил из кармана пачку помятых листков. — Это пропуска для тех, кто хочет сдаться. С этими листками вас никто не тронет. Сеньоры, отпустите меня!
Церинь вырвал листки из рук пленного и швырнул их на землю.
— Ты, сволочь, нас не сагитируешь!
— Я не агитирую. Вас окружают, поверьте. Если хотите спастись, вы должны немедленно отступать. Операцией руководит сам главнокомандующий итальянских войск Гамбара. Испанские генералы — плохие вояки. Современная техника, моторизованные части требуют новой тактики. Наш Гамбара знает в ней толк. Он возьмет вас в кольцо. Клянусь мадонной, вас ожидает смерть. Отступайте, пока не поздно.
Церинь пинком погнал его по окопу, приговаривая:
— Пошел, пошел, Гамбара какой нашелся!
Они скрылись за поворотом. Танкетка все еще горела. Дым ел глаза. Август и Пендрик беспрерывно стреляли.
Пленный оказался прав: под вечер стало известно, что все дороги к отступлению отрезаны. Свободной оставалась только горная тропа, впрочем, и ее противник мог занять с минуты на минуту. В сумерки Дик доставил Савичу письменный приказ Эндрупа и Попова, согласно которому нам надлежало незаметно оторваться от врага, уйти в горы в заданном направлении и там дождаться остальных рот. Как только Савич зачитал приказ, я послал Пендрика к испанцам сообщить, что отступаем.
Бои вокруг городка затихли. Тяжелая артиллерия теперь громыхала у нас в тылу. В одной из воронок среди цветущего миндаля мы похоронили павших товарищей и тихо покинули позиции. У штаба батальона встретили Эндрупа и Попова. Они подробно объяснили порядок отступления, и наша рота двинулась в горы. Мы шли в авангарде батальона и потому продвигались с особыми предосторожностями. Савич не раз напоминал, что на марше запрещается курить и разговаривать вслух.
— Если хотите выбраться отсюда, — говорил он, — будьте как тени, прозрачны и бесшумны. А сами должны все видеть, все слышать...
Добрин и Гечун со своими взводами шли впереди, мы с Савичем шагали во главе моего взвода. Пересекли долину и в указанном месте начали подъем. Издали казалось, что Гранольерс вымер. Ни в одном окне света, ни одной машины на улицах. И лишь в тылах противника царило оживление. Мятежники подтягивали свежие силы, чтобы утром опять обрушиться на город, давно покинутый республиканцами.
На перевале нужно было подождать, пока подойдут остальные роты. Мимо прошли испанские части. Уставшие от долгих боев солдаты еле двигались, ссутулившись, зябко кутаясь в плащи. Для здешних мест конец января был непривычно суровым.
— Интересно, как наши девочки из Пособланко поживают, — произнес вполголоса Микола Савич.
— Да, теперь там фашисты.
— Хорошо, мы тогда не поженились. Вот бы мучились! Семья и война — вещи трудносовместимые, — философствовал Савич. — В этом отношении Мануэль Зоро был прав.
— Мануэль Зоро, — сказал я, поеживаясь от холода, — наверное, лежит сейчас под теплым боком жены в Саламанке. Он и на фронте умел устраиваться.
— Кто его знает, где он теперь, — заметил Савич. — Может, поблизости, в штабе Гамбары, врачует итальянских офицеров.
Я вспомнил пленного итальянца.
— Что с нашим пленным? Расстреляли?
Савич усмехнулся.
— Зачем расстреливать? Переправили дальше. Он много знает, к тому же говорлив. Но до чего самоуверенный тип! В первый раз такого вижу. Однако он прав. Каталонию нам не удержать.
— Думаешь?
— Не будем обольщаться. Барселона сдана, оружия нет, да, откровенно говоря, армии больше нет. Теперь одна надежда — Центр. Но смогут ли они устоять?
— А ты как полагаешь?
— Зачем гадать? Время покажет. Сколько раз Мадрид уже был в безвыходном положении. И все-таки выстоял.
С горной тропы с шумом покатились в пропасть камешки. Подходили остальные роты батальона. Из темноты появились Эндруп и Максимов.
— Все в порядке? — спросил Борис, и Микола Савич ответил:
— Так точно, товарищ командир.
— Хорошо, — сказал Борис. — Я пойду с вами. А ты, — он повернулся к начальнику штаба, — поведешь поляков и чехов. Если нам придется разделиться... тоже.
Савич подал сигнал, рота двинулась дальше. Вел нас Христо Добрин, он и ночью отлично владел компасом и картой. Мы шагали без остановки много часов подряд, то карабкаясь вверх, то спускаясь вниз, и все на север, на север... Испанская часть, обогнавшая нас, затерялась где-то в темноте. Нам казалось, что мы одни, совершенно одни в безмолвных и студеных горах. На самом деле это было не так. По всей Каталонии к северу от Барселоны двигались остатки разбитой армии республиканцев, спеша под прикрытием темноты вырваться из вражеских тисков, чтобы на рассвете на новых позициях продолжать неравную борьбу за каждую высоту, за каждую пядь земли.
Битва была уже проиграна, но она еще продолжалась. Мы находились пока на своей земле и в то же время в глубоком тылу врага. Горы и голые скалы еще оставались за