8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

— Но вам разве не тяжело с бабушкой Сон?

Я уже слышала о ее побегах. Старшая сестра рассказала, что состояние бабушки Сон быстро ухудшается — порой она размазывает экскременты по стенам.

Я услышала очередной смешок, в этот раз тише.

— Я сама попросилась в одну комнату с ней, — сказала госпожа Мук. И опять ее ответ застиг меня врасплох.

— Почему?

— Если знаешь контекст жизни другого человека, с ним проще жить. Даже если у этого другого человека Альцгеймер. — Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза: — Ты знала, что оба ее родителя погибли во время японской оккупации[2]?

Я покачала головой, гадая, к чему она ведет. Поджала челюсть, как всегда подсознательно делала от нетерпения.

Госпожа Мук рассказала, что родные бабушки Сон в течение многих поколений была зажиточными землевладельцами. Но всего за одну ночь японцы лишили семью практически всего — конечно, под надуманным предлогом.

— Тогда это случалось сплошь и рядом, — добавила госпожа Мук просто. — К счастью, ее родителей предупредили в последнюю минуту перед тем, как ворвалась японская полиция и все перевернула. Они не успели спрятать крупные вещи, только мелочи. — Госпожа Мук взглянула на меня так, словно ожидала, что я договорю за нее. Растерявшись, я только молча смотрела в ответ. — Бабушке Сон и ее младшим сестрам пришлось глотать драгоценные камни и кольца, как можно больше и быстрее. Полиция забрала все ценное и убила родителей на месте, на глазах у детей. Но Сон надо было действовать. Некогда было лить слезы. Она стала главой семьи. В следующие дни ей пришлось копаться в дерьме, своем и младших сестричек, чтобы найти драгоценности. Теперь это было все их состояние. — Госпожа Мук заговорила иначе. Ее речь стала медленнее, сбивчивее. Лицо раскраснелось, на худой шее выступила венка.

Она сказала, что в «Золотом закате» Сон Чжэ Сун, когда Альцгеймер повернул ее время вспять, застряла в этом периоде детства — смерть родителей, воспитание младших сестер. Однажды госпожа Мук, глядя, как Сон снова размазывает фекалии, заметила, что та бормочет слова: «нефрит», «жемчужина», «рубин». Медсестры думали, это прозвища ее младших сестер. Госпожа Мук знала, что они ошибаются.

— Она не просто игралась с какашками, как другие пациенты с деменцией. Она искала драгоценности. В ее разуме, в гаснущей памяти, она — снова тринадцатилетняя девочка, которая пытается выжить.

Госпожа Мук встала и подошла к деревянному комоду. Присела и аккуратно отперла на нижнем ящике силиконовый детский замок. Достала круглую ржавую банку из-под сладостей «Фрути дропс». Положила мне в руки и жестом велела открыть.

Внутри лежал десяток блестящих игрушечных украшений из пластмассы.

— Это детские игрушки. Большие, чтобы их нельзя было проглотить. — Госпожа Мук взяла самую тяжелую игрушку, в виде овального бриллианта размером с глазное яблоко, с выгравированной Сейлор Мун. Она сияла аляповато-розовым цветом. — Я даю их бабушке Сон, когда вижу, что она опять собирается копаться в фекалиях. Говорю, что она уже нашла драгоценности. И тогда она радуется и тут же бросает свое занятие. Незачем применять силу. Можно обойтись без шприцев и драмы.

Лишившись дара речи, я уставилась на Сейлор Мун.

Потом мой взгляд переместился к комоду за спиной госпожи Мук — и наткнулся на стопку бумаги во все еще выдвинутом нижнем ящике. Рядом лежала горка разноцветных вещей, которые я не могла разглядеть на расстоянии.

— Что еще у вас в ящике? — спросила я.

Госпожа Мук впервые занервничала. Быстро вернулась и задвинула ящик.

— Ничего запрещенного, — ответила она спокойно, но в ее глазах поблескивало беспокойство.

Когда я собралась повторить вопрос, у меня на коленях заскрипела рация.

— Охрана нашла бабушку Сон, — прорвался через помехи голос старшей сестры. — Она заснула в подсобке уборщика, представляешь?

Я услышала издалека торопливые шаги — видимо, кто-то уже нес госпожу Сон к ней в комнату.

Я перевела взгляд на госпожу Мук:

— Мы сможем еще встретиться?

Мне нравилось в саду космей, даже когда там не было цветов. Я любила гулять под солнцем, вдали от запаха «Клорокса» и старой мочи, пронизывающего каждый уголок жилых комнат и коридоров в доме престарелых. К тому же у солнца есть волшебная сила: иногда отчаяние, что разверзалось у моих ног по ночам, робело тревожить меня при свете дня.

Госпожа Мук тоже в свете солнца казалась другой. День стоял сухой, безветренный. Солнце — пылающее око посреди кислотно-синего неба. Госпожа Мук появилась в инвалидной коляске — ее прикатила госпожа Ток Ко, самая пожилая медсестра из отделения «А».

— У вас полтора часа, а потом бабушке Мук надо принимать ванну, — сказала Ток Ко, взглянув на нас с неприкрытой враждебностью, и вернулась в дом.

Солнце слепило так, что резало глаза. Госпожа Мук прищурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу. Со слезящимися глазами она выглядела беспомощной и изможденной, как почти все пациенты отделения «А». На солнце, в отличие от флуоресцентных ламп, ее волосы и белый халат казались даже белее. Сидя так без движения, она больше напоминала гипсовую статуэтку, чем живого человека.

Но стоило ей открыть рот и заговорить, как она сразу стала прежней собой.

— Не терпится обо мне написать, да? — спросила она, и уголок ее рта чуть приподнялся.

Как ни странно, в ее старческом лице я вдруг увидела озорного мальчишку.

— Не терпится послушать, что вы расскажете. О том, чтобы записывать, я пока не думала. — Что было чистой правдой.

Госпожа Мук словно смаковала тишину перед тем, как приступить к своей истории. В эти секунды ее чахлое тело как будто всосало воздух вокруг. А пока она говорила, я гадала, что же меня привлекало к ее словам. Это не было очевидным. Говорила она в основном медленно, всегда — тихо. И все-таки она была из тех, кого люди слушают внимательно, редко перебивают. Полная моя противоположность. Мне не повезло родиться с такой харизмой. По словам моего мужа, я та, кто легко подчиняется другим. Та, кого слишком легко впечатлить и обмануть.

Именно такой, обманутой, я себя и чувствовала в течение нашей беседы. Хотя начало ее истории и завораживало, оно пестрило невероятными событиями. На вопрос о возрасте она ответила, что ей послезавтра будет сто. Но она никак не могла быть настолько старой. Я бы не дала ей больше