8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли
Они считали, она умеет говорить только «Ядадада» и что это имеет некое особое значение, потому что больше ничего от нее не слышали.
Я смеялся над их невежеством.
Я часто заступался за нее, когда другие пытались ее довести, например вырвать цветок из ее волос. Однажды она выбрала очень необычный цветок: огромную космею с лепестками длиннее среднего пальца моего отца, кроваво-лиловыми в середине и сладко-розовыми по краям. Цветок был таких необыкновенных размеров и оттенка, что с ним ее пышные волосы казались меньше, а страшное лицо — еще страшнее. Когда она задремала в поле серебристой травы, космею выхватили, чтобы выжать из девушки новое «Ядадада». Ничего не получилось.
В тот день ее глаза впервые показались удивительно пустыми: туманными, отрешенными, полными усталости. Я не знал почему, но надеялся, что, если вернуть цветок, ей чуточку полегчает. Я терпеливо дождался, когда мальчишкам надоест ее донимать и они наконец уйдут. Поднял цветок с грязного речного берега и аккуратно снял с лепестков крошечные соринки. Когда его вид показался приличным, я прибежал обратно на поле серебристой травы и нашел Призрак Девственницы там же, где она дремала, только теперь она таращилась на Имджинган все с той же бездной в глазах. Увидев меня, она сначала нахмурилась, но, когда я аккуратно протянул космею, ее лицо мгновенно озарилось, как у моей трехлетней сестры при виде шоколадки, которую тайком приносил домой отец.
Пока я наслаждался видом ее счастья, нежась в свете ослепительной улыбки, она вдруг схватила меня за руку и притянула к себе. У меня екнуло сердце, когда она заглянула мне в глаза. Ее глаза сияли, словно у привидения.
И самым нежным фальцетом, что только можно представить, она произнесла:
— Ялу-ялу.
Одарив меня очередной жуткой улыбкой всего в сантиметре от кончика моего носа, она сорвалась с места и скрылась в дебрях высокой серебристой травы.
А я остался стоять — неподвижный, как дохлая лягушка, и ноги приросли к серебристой траве, примятой ее сном.
В голове так и отдавался шорох ее ханбока — и «Ялу-ялу».
Поэтому я отказывался звать ее Ядада. Для меня она навсегда осталась Ялу — моя личная Ялу.
Чем сильнее крепли мои чувства к Ялу, тем больше портилась дружба с Ёном. Может, именно это люди и называют взрослением — утрату друга детства, постепенную или одномоментную. Это случилось не только со мной — все дальше относило и самого Ёна, старавшегося походить на брата и мечтавшего вступить в его шайку.
Ён все чаще прогуливал школу. Раньше он прогуливал только в рыночный день в Мунсане, куда раз в месяц съезжались торговцы со всей страны, покупая и продавая все, что под руку попадется, от бешеного быка до зубочистки. Но мне не стало одиноко — я даже радовался своему уединению, потому что так мог проводить больше времени с Ялу.
Впрочем, она стала неуловимей. Я обходил все обычные места, где она появлялась: поле серебристой травы, поля золотого риса у Пханмунджома, заброшенную свиноферму у Имджингана. Говорили, на той жуткой ферме Ялу ночует. Раньше она принадлежала семье, поселившейся в Кымпари через несколько лет после перемирия Севера и Юга. Отец, лишившись всех свиней из-за ящура, покончил с собой, и вскоре скорбящая семья навсегда покинула наши края. Люди обходили ферму стороной, опасаясь чумы и привидений. Лишь горстка трепачей якобы шастала туда по темноте и распускали слухи, будто видели Ялу, бормочущую на неведомом языке, наверняка одержимую призраком скотовода.
Несмотря на всю мою привязанность к Ялу, сам я никогда не приближался к ферме после заката. Она снилась мне в жутких кошмарах: окровавленные свиньи с отрубленными ногами мечутся по зловонному загону, оглушительно хрюкая и пронзительно визжа. Поэтому я отправлялся туда только днем, когда все заливал яркий свет осеннего солнца. Внутрь никогда не заходил, а только оставлял у порога гостинцы для Ялу: красивые одуванчики и косые и с пригорков Кымпари; потрошеного соленого сома и леопардовых лягушек, наловленных в реке Имджинган.
Вернулась она только через несколько недель.
Случилось это на следующий день после того, как наконец завершился запоздавший сезон дождей. Я с хорошим предчувствием побежал к входу заброшенной свинофермы с ведром, полным толстых сомов, — я наловил их в реке, которая еле ползла в половодье. То был день опалово-голубого неба — ни облачка, куда ни глянь. И все-таки у фермы было зябко — плакучие ивы закрывали солнечный свет каскадом светло-зеленых обвислых веток, танцующих в ритме нежного осеннего ветерка.
Вдруг я почувствовал, как у меня в черепе раскалывается солнце, затапливая зрение неоновыми узорами — колыхающимися, пульсирующими в ритм замедленному сердцебиению. Я почувствовал, что мир вращается, как улитка в галопе, как мое правое ухо врезалось в землю, как ее ржавый привкус отдался на языке. В левое ухо бурился трубный приглушенный вопль, словно голодный шмель.
А потом пришла боль — острая, как ледоруб. Боль такая жадная, что проглотила все мои чувства, накрывала урывками. Мой моргающий разум видел, как ко мне скользят две ноги. Она подхватила меня жилистыми руками, крепко прижала к груди — и побежала.
Краем глаза я видел, как мимо со скоростью света проносится Кымпари, река, пригорки, рисовые поля, незнакомые в дагерротипной насыщенной окраске. Но сам я не сводил взгляда с Ялу: с ее раздувающихся и сужающихся от дыхания ноздрей; с острой ключицы, касающейся моей щеки; с жилистой шеи, потемневшей от солнца. «Какая скорость! Какая хватка!» — бормотал я про себя, дивясь силе, заключенной в этом стройном теле. И порой ее жуткий взгляд падал и встречался с моим — с улыбкой через слезы, с уверением, что все будет хорошо, когда ее необычный контртенор шептал: «Ялу, милый, ялу, ялу». Клянусь, клянусь всей Божьей любовью, что расслышал «милый» среди «ялу» — четкое и торжественное, словно церковный колокол в ночи. «Милый», — шептала она мне. Да-да, шептала; нет, то не мой горячечный разум присочинил, что мне хотелось услышать. Это слетало с ее языка, ее неземным голосом. Потом я увидел, как ко мне спешат две фигуры в ослепительно-белом. И потом — всё.
Меня называли чудо-мальчиком.
Мне сказали, я мог навсегда остаться без