8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Я не понимала, как быть. Злиться, что меня приняли за дурочку, способную поверить в такую ерунду? Оставаться спокойной, как журналистка, и пытаться найти логику в нелогичной ситуации? Или просто увлеченно наблюдать за этим театром абсурда? Я неуверенно остановилась на последнем и слушала, борясь с желанием забросать ее вопросами.

Она сказала, что за жизнь сменила три гражданства:

— Я родилась японкой, жила в Северной Корее, а умираю южнокореянкой.

Ее поколение родилось при японском колониальном правлении, поэтому формально госпожу Мук можно было назвать японкой. Но вот «жила в Северной Корее» уже не лезло ни в какие ворота. Я спросила, когда она сбежала в Южную, не во время ли Корейской войны, а она ответила, что получила гражданство только после того, как поседела.

— Всю жизнь я провела в Пхеньяне, — добавила она небрежно, словно это самый обычный город, куда может наведаться любой, когда захочется.

Одна моя половина с сомнением приподняла бровь, но вторая половина кивнула. Этот факт из предыстории госпожи Мук объяснял хотя бы одну ее тайну: акцент. В ее речи, хоть и слабо, чувствовалась уникальная интонация, которая в неожиданных местах то поднималась, то опускалась, — акцент одновременно и простой, и напевный. Я предположила, что это поблекшая версия акцента Канвондо[3], но точно определить не могла.

— Япония. Северная Корея. Южная Корея, — повторила за ней я. — Вот у вас уже три главные идеи для некролога. Не думаете, что они описывают вашу драматичную жизнь? — спросила я с напускной улыбкой.

— И почему ты так держишься за свои три идеи? — спросила она, чуть склонив голову набок, будто ворона. — Что, это какое-то священное число?

Я неловко пожала плечами и покачала головой:

— Это практично, только и всего. Одно или два слова слишком ограничивают, а, скажем, сразу девять — уже много, отбивает желание размышлять. Три — прекрасное число для всех. — Госпожа Мук, резко дернув головой, отвернулась, как голубь:

— Ха. — Звук между смехом и фырканьем.

Теперь она смотрела прямо на медово-золотой свет, падающий в сад космей под углом, и ей пришлось прищуриться.

— Тогда восемь, — объявила она.

— Что?

— Восемь. Назову тебе восемь слов. Сойдемся на этом. Ты сама сказала, что девять — слишком много, а мне слишком мало трех. Значит, восемь. Считай это знаком уважения к твоему методу, госпожа Писательница. — Она повернулась ко мне и подмигнула. Хоть это больше напоминало нервный тик.

— Ну и какие ваши восемь слов, госпожа Мук? — спросила я, заметив, что на ее лицо вернулась кривая лукавая усмешка.

— Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать.

Я сидела молча. Увидела, как ее глаза загораются, будто рождественская елка — она пришла в восторг оттого, что сразила меня наповал, и ей не терпелось услышать мою реакцию.

— Это семь слов. Не восемь, — ответила я.

— Значит, и правда слушаешь, — сказала она, и ее озорная улыбка стала еще шире.

Она спросила, какую историю я хочу послушать больше всего, и я ответила:

— Убийца.

Госпожа Мук рассмеялась. Удивительно, сказала она, я не похожа на ту, кто с ходу выберет убийцу. Она-то думала, я первым делом схвачусь за любовницу или мать.

Я ответила, что она во мне ошиблась.

— Так кого вы убили? — спросила я.

Она поцокала языком:

— Не так быстро.

Она, конечно, была не настоящим призраком. Да и насчет девственности мы сомневались. Но прозвали ее так из-за одежды: легкий бежевый ханбок[4] из плотной грубой конопляной ткани — то, что носят только плакальщицы или призраки девственниц из сказок: чарующие, неземные красавицы, скончавшиеся слишком рано и вечно страдающие оттого, что у них никогда не было мужа. Мне нравилось леденящее шуршание ее накрахмаленной одежды, когда она резвилась, словно бешеный щенок, в высокой дикой серебристой траве на поле у реки Имджинган. Ее непокорные густые волосы всегда украшал свежесорванный цветок. Появлялась она только осенью, поэтому цветком обычно была либо космея, либо одуванчик. Изредка она срывала созревший одуванчик — колючий клубок семечек. На ветру ее волосы выглядели так, будто кого-то стошнило ей на голову жидкой рисовой кашей. Но мне нравились эти ее причуды.

Никто не хотел признавать это вслух, но все считали ее красавицей. Парни ее и опасались, и обожали; говорили, она видит привидений, даже может с ними общаться. Это, наверное, из-за небольшого косоглазия; зрачки у нее были большие, словно она целый час жевала мак. Ее жуткий взгляд — обычно в сопровождении высокого смеха в ритме стаккато, из-за чего казалось, будто она подавилась, — пронизывал насквозь: словно она смотрела не на тебя, а на какое-то жуткое создание, рыщущее у тебя за спиной. И каждый раз, когда мы встречали ее в высокой дикой серебристой траве на поле у Имджинган, наши сердца бились быстрее. Конечно, ее окружала загадка. Никто не знал, сколько ей лет; из-за странной внешности ей можно было дать и пятнадцать, и тридцать пять. Никто не знал ни ее родителей, ни откуда она родом.

Но в то время было обычным делом видеть, как приходят и уходят незнакомцы. Война привела к несметному числу сирот, чьи родители либо погибли, либо остались на севере, когда страна раскололась надвое. Пример такого невезения — мой лучший друг Ён. У него из родных остался только старший брат Ван, казавшийся Ёну кем-то невероятным — отцом, матерью и самим Богом. Ён был не из тех, с кем хочется дружить. Самый мелкий и шумный мальчишка в классе, из левого уха у него часто без причины текла кровь. Мой отец звал его сбежавшим из цирка. Ён вечно зализывал немытые и нечесаные волосы бриолином брата, сделанным из лярда, наверное, чтобы замаскировать грязь, но в результате от него только несло одновременно и канализацией, и бойней. Я рискнул объединиться с ним во втором классе, когда он заступился за меня перед пятью пятиклассниками, — они надо мной издевались, обзывали выродком коммунистов, потому что я родился на севере. Нас вместе поколотили так, что потом у обоих шаталось по зубу. Я узнал, что Ён тоже родом с севера, и, хоть мы не помнили ничего из жизни по ту сторону границы, это общее бесславное прошлое сплотило нас и сделало братьями по крови.

Наше селение, Кымпари, находилось в верховьях реки Имджинган.