Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

MARIA LARREA

LES GENS DE BILBAO NAISSENT OÙ ILS VEULENT

Никто не помнит момент собственного рождения.

Я свой тоже не помню. Это попросту невозможно: еще не сформирована структура головного мозга, позволяющая запечатлеть воспоминания. Я знаю только то, что мне рассказывали о том дне.

— Mamâ, а как ты меня рожала?

— Pues сото todo el mundo.

«В общем, все как у всех»: женщина, матка, зародыш, а в результате — младенец. Вот он, путь, modus operandi, который я пронесла через детство, юность и даже зрелость.

Представляю сцену в больнице, в клинике: лежит женщина с раздвинутыми ногами. Потеет, прерывисто дышит, изо всех сил тужится. Врач склоняется над промежностью, его не видно из-за простыни. Слышится первый крик.

Девочка!

Именно так в течение долгих лет я представляла себе момент собственного рождения, насмотревшись американских мыльных опер, четверговых ужастиков по каналу Мб, слушая «Последний сеанс» Эдди Митчелла, звучащий по радиостанции «Франс 3». Главные герои — я и моя мать. Вокруг все говорят по-испански, и это все, что мне известно. Я родилась второго ноября в Бильбао, в Испании. Выходит, все диалоги звучат на кастильском диалекте: протяжный раскатистый «р» и, возможно, пара громких богохульств. Все это — чистейшая фантазия, и лишь потом я пойму почему. Почему я захотела стать режиссером.

В моем воображении выстроилась мизансцена, последовательность образов, способных рассказать о неизвестном, о зияющей дыре, о происхождении мира. Чтобы воплотить ее, нужно изучить режиссерское ремесло. Только тогда мне удастся навести длиннофокусный объектив крупным планом на лицо роженицы.

Камера, мотор.

Осьминог еще изрыгал пенистую слюну на камни, когда Долорес схватила его.

Она не боялась и крепко держала осьминога за сочленение головы и щупалец. Величиной он был примерно в метр. Головоногое медленно обвивало одной из липких конечностей руку Долорес. На ее лице не мелькнуло и тени отвращения или страха перед его объятия ми. Она зашагала по каменистому пляжу к бетонному бункеру, который служил ей домом. Руки у Долорес были голыми, несмотря на январский холод — зимний, влажный, убийственный холод галисийского побережья. А она в легком летнем платьице в цветочек потому что, по правде говоря, не влезала ни в какую другую одежду: ее живот, живот беременной женщины, готов был вот-вот взорваться.

Внезапно поднявшийся пронзительный ветер хлестнул Долорес по почти пылающим щекам. Она шла, прищуриваясь, чтобы не попали песчинки в глаза, пока не добралась до крыльца дома. Куб из грубого бетона без декора, без красок — без малейшего намека на красоту. Обшарпанный дом одиноко высился в крошечной долине на берегу океана, в километре от деревни Гатейра. Неужели кто-то может довольствоваться такой простотой? На первом этаже общая комната для всего, для всех, а наверху — спальня. Роль единственного излишества постройки отводилась внутреннему дворику, где сушилось белье и находилась святая святых любой хозяйки региона — каменное корыто, в котором Долорес стирала белье, мыла осьминогов и купала сына.

Ровно в тот миг, когда она принялась яростно колотить палкой по голове осьминога, случилась первая схватка. Она поняла, что готовится внутри ее тела. Больно, но не так, как от побоев Сантьяго; жестко, но не так, как когда он брал ее силой. Долорес мысленно молилась Господу Богу, Пресвятой Деве, Фатиме и всем святым мученицам. Пожалуйста, пусть он не будет таким же идиотом, как первый. Пусть сможет ловить треску в море. Пусть собственными руками построит мне красивый дом. Пусть защитит, если его отец осмелится поднять на меня руку. Осьминог корчился в предсмертных муках. Долорес продолжала нещадно его колотить. Схватки участились, живот принял треугольную форму, а губы вдруг исказились в странной ухмылке. Долорес ни за что не хотела кричать. Она погружала пальцы в осьминога в поисках черного сокровища. Глядя в небо, поискала вслепую, на ощупь, и улыбнулась: нашла. Осторожно взявшись большим и указательным пальцами, она аккуратно вытащила перламутровую железу, содержащую лакомые чернила. Долорес старалась не проткнуть мешочек, но очередная схватка застала ее врасплох. Электрическая молния пронзила тело и скрутила руки. Мешочек лопнул, забрызгав чернилами ее пальцы и бледные ноги.

Она завопила:

— iJésus!

Она звала сына, но не Божьего, а своего. Пятилетнего Хесуса с идиотской улыбкой на ангельском личике. Тот наконец явился. На грязной мордашке светилась радость: мама наконец-то позвала его! Долорес отправила сына за соседкой:

— iDate prisa imbécil![2]

Хесус побежал.

Дожидаясь, Долорес отправилась в дом и поставила греться воду. Она по-прежнему корчилась от боли, но не издавала ни звука, ни стона. Берегла силы. Потом Долорес легла.

Хесус вернулся со старухой Кларой.

Соседка молча встала на колени у ног страдающей матери и раздвинула их:

— Ya esta aqui.

Он уже здесь. Хесус выглянул из-за сгорбленной спины повитухи, чтобы лучше видеть. Под морщинистыми ладонями Клары виднелась голова новорожденного в обрамлении лобковых волос.

— Empuja.

Тужься. Долорес одним толчком избавилась от того, что стесняло ее последние месяцы.

— Что там? — спросила она.

Клара держала младенца на руках. Взглянув на промежность ребенка, она в мгновение ока поняла, что ему уготована тяжелая судьба. Посмотрела на Долорес и ответила:

— Девочка.

Долорес отказывалась верить. Она ждала сына — настоящего, сильного. Но не этого. Не девочку. Ей не нужна дочь.

— Несите к монахиням, только им нужны девчонки.

Достав из кармана фартука крошечный нож с почерневшим лезвием, Клара перерезала пуповину. Долорес молча встала, вытерла кровь с промежности, словно только что справила малую нужду, и с трудом побрела наружу. Только добравшись до каменного корыта, только там возле мертвого осьминога она проблевалась. Хесус не издал ни звука. По его лицу текли слезы, смывая грязь с пухлых щек.

Соседка Клара взяла малютку, уже обездоленную, потому что ей отказали даже в имени, и понесла как можно скорее в монастырь Святой Каталины, который славился на весь регион своим воздушным заварным пирогом.