Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский
И в ту же секунду, представьте, она снова поводит по сторонам своей чарующей ручкой, как заправская балерина, будто отмахивается от мухи, и показывает на залу, полную несметных сокровищ. Эге-ге, смекаю, да у нее, небось, вся милиция на корню куплена. Горсовет. Прокуратура. Сахара, крупы, муки – куры не клюют… А стоило мне взгрустнуть, откуда мы гостей позовем на вечернее пирование? – ведь ни единой живой души в Москве у меня не осталось, как Дора Александровна выкладывает кому-то в газетку пять брусков мыла. Примечай, Синявский: мыло это или чего-нибудь еще? Но что оно собою обозначает, это мыло, я так и не распознал…
Однако повеселел, как и подобает жениху, и начал даже пританцовывать одной ножкой. Знай наших! Ведь если я на Доре женюсь, и стол и дом у меня в ажуре. Скажу утром: Дорочка, приготовь мне на завтрак, пожалуйста, свиную отбивную. Нет, закажи бычки в маринаде. Нет, всего лучше смастери-ка мне яичницу-глазунью – из двух яиц с гренками… Или прилетит к вечеру на крыльях любви из своей бакалеи, с полной кошелкой, и все мои злые мысли, скорби и недуги улетят, как мотыльки.
Вижу, и весь гастроном как-то оживился. Люстру зажгли. Народу прибавилось. Не то чтобы танцуют, а появилось что-то ритмическое, вразумительное в лицах. Играют плечами, притоптывают, подмигивают. Кто-то негромко запел под аккордеон: “Имел бы я златые горы и реки полные вина…” То ли моя богиня их окончательно околдовала своими свадебными пассами? То ли голова у меня немного кружилась от голода? От счастья? От блаженного сознания, что спадает, спадает заклятие, лежавшее так долго на мне, словно какое-то ярмо?
Да, я подумал, в пляске, в песне всякий человек очищается, избавляясь от себя, выходя из тела, из тлена куда-то выше, как это делали в древности. Очистительное значение ритма известно Доре, которая, распределяя ходкий товар по Москве, помнит о поэзии и в точном соединении с ней плавными движениями снимает чары и страхи. Чары – смерти, страхи – перед жизнью, перед собственным моим, нестерпимым, первородным лицом… Люди-братья, мысленно говорю, расставив руки, а что если на всех континентах, чтобы нам заплатили или подали копейку, мы стоим, как христы, все вровень, и никого не пропускаем? А может быть, венчальный обряд сейчас-то и совершается? Может быть, мы не в магазине стоим, а в церкви на самом деле? В церкви, в древнем соборе, где фея своими руками врачует и венчает на царство обнищавшего жениха…
Словом, я настолько вознесся и обнаглел в своих глазах, что, кинув наблюдательный пост, подошел к бакалее без очереди и:
– Хозяйка! – обратился. – Умоляю вас, не забудьте подбросить, лично для меня, прихожанам к празднику – лаврового листа…
– Ишь ты чего захотел! – погрозила она пальцем. – Лавровый лист, гражданин, давно кончился. Не хотите ли – перец? Или – тмин?..
И три золотые рыбки сверкнули и уплыли. Дора Александровна посмотрела на меня со значением и как-то печально улыбнулась…
…Но вернемся к дальнейшему. А дальше пошли чудеса на колесах, форменные чудеса на колесах. Прикатываем к ней, к жене то есть, прямо в хату. Ничего себе, жить можно: однокомнатная квартира с совмещенным санузлом. Всё просто и даже скромно. Никакой роскоши. Никаких этих зеркальных трюмо, финтифлюшек, подушечек. На мужскую ногу. Только, вижу, шкафик стоит! Я как его заприметил, так сразу и влюбился. Невообразимый шкафик! Он теперь у меня до сих пор находится, хотя с того момента я двадцать раз успел переехать и много чего было потом в моей жизни. Но шкафик этот – при мне.
Давайте для начала, для ясности, я его опишу словами, чтобы он существовал. Представьте: книжный шкаф, орехового дерева, на четырех ножках. Но как всё это вместе изобретено и устроено! Прижатый к стене, плашмя, высокой и тонкой спиной, где искрились застекленные книги в золоченых переплетах. А ниже, ниже пояса, выдающееся на полметра вперед кособокое бюро с крышкой – на два горизонтальных, под орехом, отделения. Для бумаг или, если хотите, рукописей, черновиков-беловиков, это шкафиково брюшко необыкновенно удобно. А еще ниже – и это самое важное в нем – витые ножки, довольно длинные и необычные для шкафа, но и поэтому довольно коротенькие по сравнению с туловищем. В целом же он походил на суслика в степи, присевшего на задние лапы, задрав передние, чтобы лучше обозревать всё, что творится впереди, за песками. Однако, в этом сравнении, у суслика должно быть не четыре ножки, а все шесть. Оттого что этот шкафик присел и приподнялся на четырех конечностях, а две верхние как будто отсутствуют…
– Так ведь это же, – говорю, – Дорочка, серебряная моя фея, ведь это, может быть, сам Эрнест-Теодор-Амадей Гофман, на четырех ножках, у нас в гостях! И в особенности – Амадей! Нет, скажи, ты сознаешь, ты понимаешь, что значит этот шкафик в моей жизни?!..
– Понимаю, – отвечает. – Так уж и быть. Это тебе мое приданое, Крошка Цорес. Смотри, не вздумай кому-нибудь продать… Но отвлекись от шкафика и погляди вокруг…
Оглядываюсь. Ничего особенного. Однокомнатная квартира с совмещенным санузлом. Ах, да – вспоминаю: весьма возможно, Дора Александровна имеет в виду себя – вокруг. Каждая женщина создана, чтобы на нее реагировали. Естественно, к ней. Обнимаю за талию и стремлюсь поцеловать. Жена она мне, в конце-то концов, или нет?.. – Дора! – говорю с ударением и нащупываю пуговку, как меня научили, еще в школе, хулиганы. Что поделаешь? Фривольность с моей стороны, конечно…
– Ты что? Обалдел? – вырывается она и отбрасывает мою руку, будто какую-нибудь игрушку. – Муж – объелся груш! Нельзя же так буквально! Не лапай…
И ставит меня этими словами на место. Продавщица в магазине: что с нее взять? С кем связался?.. Видать, сказки рассказывают: женщины, мол, отнекиваются для того, чтобы их лучше просили. Как артисты. “Ах, ах, я сегодня не в голосе!..”
Делаю вид, что я обескуражен. А в голове параллельно развивается интересный сюжет. Мне-то что? Даже лучше. Не надо – так не надо. Тоже мне – Лиля Брик! И назад –
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 81 стр.