Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский

И слышу, сзади, чайник запевает уже свою вечернюю песню. Высвистывает носиком. Книги в шкафике, с позолоченными корешками, и чайник. Чего еще?..

Не успел я мечту развернуть, мысль кончить, а Дора тут как тут. Как вдарит по клавишам:

– Ладно, – говорит. – Горбатого не испортишь. Откровенно, Цорес: тебе кто дороже – я или чайник? Я – или книги? Только – откровенно…

Падаю перед ней мысленно на колени. Целую подол платья (тоже мысленно):

– Ну разумеется вы, Дора Александровна! Другой коленкор! Вы, вы – и никто больше. А книги – тьфу! Ну их, книги! Обойдусь! Бывали в истории казусы, когда никаких книг не читали и не писали. Вот таким макаром… Во-вторых…

А что во-первых? – я уже забыл.

– Во-вторых, у вас (показываю пальцем) там, быть может, “Робинзон Крузо” скрывается. “Остров сокровищ”. А здесь (тоже показываю): “Тысяча и одна ночь”. Но как всё это написать и прочитать? Времени не хватит. Ведь над одной книгой, бывало, сидишь, перелистывая, всю жизнь. И если я в день чего-нибудь не сочиню, так я уже больной, Дора. Физически ощущаю эту недостачу и пробел в истории. А напишешь фразу – так всё уже облеглось, успокоилось и так легко, легко…

Она слушала меня, подперев щечку рукой, пригорюнившись, как русская баба. Вздыхала. Не за себя, за меня. Чем она могла мне помочь? Устроила покой и комфорт. Удостоила обстановки… А на кухне чайник всё запевает и запевает. И шкафик стоит и не двигается, поблескивая стеклами. Наденем халат для теплоты жизни и начнем читать…

– Ты вылитый отец, – говорит. – Тоже всю жизнь, без пользы, на бумагу променял. Маму довел до точки. До того, что тебя родила…

– Отец?! – я встрепенулся. – Где?!.. Кто?!.. Вы же обещали!..

Ткнула в бок локотком. Пчела. Настоящая пчела. Которая излечивает своими укусами. Дескать, не будь рохлей и возьми глаза в руки. Да не там, а здесь… Тепло, холодно, холодно, тепло, еще теплее… Жарко! Шкафик, позади меня, тоже привстал на задние лапки и смотрит с удивлением. Я вгляделся.

Посреди комнаты длинный стол накрыт на пять, нет, считая по пальцам, на семь персон. Пустые стулья. Ну всякая там водка-закуска в центре. Цветы. Графинчик с чем-то красным. Вилки. Тарелки. Ноздри щекочет запах чего-то мясного…

– Садись и перекуси с дороги. Вторые сутки, поди, не ел… Ну тряхнем стариной!

И наливает вино в прозрачную, как вода, рюмку.

Существуют же на земле такие старинные вина с легким оттенком. Выпьешь одну, другую, а голова – светлая. Третью, четвертую. Всё равно светло в голове. Пятую. Шестую. Вскакиваешь на коня, и поскакали, поскакали. Доброе винцо!

Однако скакать нам некуда. И никакие гости не едут. Кроме наших с Дорой двух генеральных стульев, пять оставались незанятыми. Томительно это пить и есть перед пустыми стульями…

– Да ты получше вглядись, – накачивает она. А сама так и впилась очами. Как будто что-то, действительно, видит перед собой или строит из воздуха образы… И в самом деле – сначала не в фокусе, а после немного яснее – вырисовываются тела и какие-то лица за столом. Но контуры теряются, тонут, жухнут, ползут, и необходимо усилие, чтобы зрительно закрепить.

– Только прошу тебя, не шуми, если кого-нибудь узнаешь, – предупреждает она. – И не вскакивай с места. Не бросайся. Всё равно они тебя не услышат и не увидят… Смотри! тебе говорят – смотри!

Смотрю. На пяти стульях сидят пять моих братьев и между собою выпивают. Качают головами, как китайские болванчики. И вот уже расплылось. А у меня язык прилип к задней гортани.

– Так что они – живы? – шепчу. – Живы и не убиты? И, значит, я не виноват?..

– Какое это имеет значение? – отвечает. – Виноват, не виноват? Все в чем-то виновны…

– А мама и папа где? Где-то здесь, между нами?!..

Дора Александровна прикладывает палец к устам. Слов не произносит, но до меня доносится: отец и мать ушли далеко от нас, слишком далеко, и уже не придут. Одна – путем страданий. Другой…

– Да ты не волнуйся! – себя же перебивает она. – Братья – тут и никуда не денутся. Можешь спокойно доесть свой пирог. Бери, наливай, что хочешь. Никто и не заметит!

Но доедать я уже не стал. Выпил залпом 200 грамм, чтобы соответствовать действительности, и уставился на стулья. В глазах прояснилось и выкристаллизовалось. Пять братьев, точная копия, – Николай, Павел, Василий, Яков и Владимир – восседали, рукой подать, за столом и говорили обо мне. Слова их до меня доходили, правда, с большим опозданием, с трудом, сквозь плотную переборку, то громче, а то ничего не слышно. Дора, рядом со мной, как жених с невестой, иногда подсказывала мне и суфлировала.

Открывает рот брат Николай:

– …Из-за меня. Утонул по пьянке. Кинулся в море с корабля за своим пуделем. Так и не нашли. Я нырял, нырял…

– Ты ошибаешься, Коля! – резонно возражает Павел. – Наш братишка сгнил на Колыме. И всё еще надеялся, бедный, что собака его дождется…

– Вот вы сидите здесь и ничего не знаете, – вмешался Яков. – Я его изучал. В нем, я вам скажу, был комплекс неполноценности, что и кончилось ранним инфарктом. На семейной почве. Крошка Цорес не дорос до человека. И наша мать…

– Отец его всему причиной! Отец! – бухнул Владимир, так что посуда пошатнулась. – Если бы не отец, не попал бы он под автобус, как обыкновенный ротозей…

Я – замер. Но дальше они зашевелили, зашевелили губами, делая как рыбы в воде, а слов не разобрать. Повернулся к Доре – пусть усилит громкость говорителя нашим гостям. А она:

– Ты думаешь, они на свадьбу пожаловали? Еще чего! Они пришли справить по тебе поминки. И не делай большие глаза. Пусти!..

И стряхивает салфеткой какие-то крошки с моего стула. Стул-то, смотрю, уже пустой…

– Ты умер. Ты давным-давно умер. И тебя – нет, – понимаешь? Раньше, чем родился…

Я ничего не понимал. Из этих речей до меня долетали одни обрывки. Таким образом, в полной форме я не берусь воспроизвести. Мы находились, как бы вам сказать, на грани двух противоположных миров. Я и Дора – с одной стороны пропасти. Пять братьев – с другой.

– Этого отца, – продолжал дядя Володя, – я бы