Зеленая метка - Аня Свободная

— А есть за кого? — ответила я осторожно.

Он пожал плечами.

— Есть. «Яблоко» пока держится. Они хотя бы не делают вид, что всё в порядке, и против войны высказываются внятно. Остальные либо обслуживают систему, либо уже ничего не значат.

Я помолчала.

— Тогда «Яблоко», — сказала я. — Другого просто нет.

Он кивнул, и на этом разговор тогда закончился. Мне показалось, что ему было важно услышать именно это.

А через несколько дней, за завтраком, он сказал без всякого вступления:

— «Яблоко» собираются снимать с выборов.

Я подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

— В новостях уже пишут. Иск готовят. Выглядит серьёзно. Десятого августа будут рассматривать.

Десятого августа он несколько раз читал новости. Вечером, когда уже совсем стемнело, пришел ко мне в комнату и сказал тихо, но очень зло:

— Сняли. Верховный суд. Официально.

Я помню, как внутри всё сжалось. Не от страха за себя — от чистого, яростного бессилия. Мы оба молчали почти минуту. Потом он резко провёл ладонью по лицу и выдохнул:

— Единственная партия, которая хоть что-то говорила против этой бойни. И вот. Аккуратно, по правилам: «нарушение авторских прав», «иностранное финансирование». Даже как-то красиво.

Я впервые за долгое время ответила ему без внутренней осторожности:

— Это даже не подлость. Это уже просто издевательство.

Он кивнул. Потом помолчал и добавил уже чуть спокойнее, но с той же злостью:

— Теперь остались только отморозки разной степени. Из них наименее отмороженные, пожалуй, «Новые люди». Они хотя бы против этого бесконечного запретобесия. Не много, но голосовать за них — уже хоть какая-то форма протеста. Лучше, чем вообще никак. И, конечно, за одномандатников от «Яблока» — они-то остались.

Он прошёлся по комнате и сказал тише:

— Когда-нибудь за это тоже придётся платить. Не нам. Им.

Я молчала. Но впервые за много недель мне не хотелось, чтобы он замолчал.

А дальше всё завертелось. Третьего сентября я сбежала. К выборам мне было уже совершенно не до голосования. Я еле держалась на ногах, Лиза пыталась собрать меня по кусочкам, и сама мысль о том, чтобы куда-то идти и что-то отмечать в бюллетене, казалась ненастоящей.

Много позже, уже в Парагвае, я узнала, что он даже в СИЗО проголосовал так, как сказал тогда: за «Новых людей».

Однажды я показала им несколько роликов Екатерины Шульман. Мама слушала внимательно, иногда задавала вопросы. Папа сидел с каменным лицом, но не уходил.

— Она говорит складно, — признала мама после одного из видео. — Но всё равно… как-то слишком критично. Неужели всё так плохо?

Потом Алехандро предложил посмотреть Максима Каца. Здесь реакция была жёстче.

— Ну и что он всё время ругает? — сказал папа с раздражением. — Власть плохая, армия плохая, всё плохо. Как будто в России ничего хорошего нет. Это же предательство какое-то.

Алехандро, который сидел рядом, спокойно ответил:

— Он не ругает Россию. Он ругает конкретных людей у власти, которые принимают решения. Война, коррупция, ложь в телевизоре — это всё реальные вещи.

Папа долго молчал, потом сказал глухо:

— Для меня это очень тяжело слышать. Я всю жизнь верил, что страна должна быть сильной. А вы говорите, что всё неправильно. Как будто вы уже не с нами.

Я взяла папу за руку.

— Мы с вами, пап. Просто мы видим всё по-другому.

Майкла Наки мы решили не показывать — слишком жёсткий стиль и язык, родители могли бы совсем закрыться.

После этих просмотров родители стали ещё более задумчивыми. Мама иногда сама просила «показать ещё что-нибудь из того, что вы смотрите». Папа же чаще молчал, но уже не отмахивался так резко.

Однажды мама сказала мне наедине:

— Я вижу, что вы действительно в это верите. И что вы не просто повторяете чьи-то слова. Но нам очень тяжело это принять. Мы всю жизнь жили по-другому.

Это не привело к тому, что они вдруг стали либералами. Но хотя бы открыло небольшое окно для разговора. Они начали хоть немного понимать, почему мы думаем именно так.

Однажды вечером я предложила:

— Может, завтра съездим все вместе на пикник? Недалеко от дома есть хорошее место у реки, с тенью и спокойной водой. Детям будет интересно, да и нам всем не помешает немного проветриться.

К моему удивлению, родители согласились почти сразу. Утром мы взяли еду, термос с мате и поехали. Лусия всю дорогу болтала, показывая бабушке и дедушке «особенные деревья», а Ваня требовал, чтобы его держали на руках.

На месте Алехандро разжёг небольшой мангал, мы с мамой нарезали овощи, а папа помогал ставить навес от солнца. Лиза с удовольствием играла с детьми у воды.

Когда все расселись, папа неожиданно сказал, глядя на реку:

— Красиво здесь. Спокойно. У нас под Тулой таких мест тоже хватает, но здесь всё другое…

Мама добавила, глядя, как Лусия и Ваня играют под присмотром Алехандро:

— Главное, что детям хорошо. Они здесь счастливые. Это видно.

Я сидела рядом и чувствовала, как внутри что-то немного отпускает. Это был не большой прорыв, но один из тех редких дней, когда мы просто были семьёй — без тяжёлых разговоров, без прошлого, без попыток кого-то в чём-то убедить. Просто пикник у реки.

Лиза, сидевшая рядом со мной, шепнула:

— Смотри-ка, твои почти не морщатся, когда Алехандро берёт Ваню на руки. Прогресс.

Алехандро в этот день был особенно спокойным. Он не лез в разговоры, но когда папа спросил его про местную природу, с удовольствием начал рассказывать про птиц и растения.

Пикник получился тихим и довольно тёплым. Не примирением, но хотя бы одним из тех дней, когда все смогли просто побыть вместе.

Однажды за вечерним чаем папа спросил:

— Аня, расскажи про свой фонд. Мы знаем, что он называется «280 дней», но плохо понимаем, чем ты там занимаешься.

Я кивнула.

— Фонд помогает женщинам, которые пережили домашнее насилие. Психологическая поддержка, юридическая помощь, иногда временное убежище. Я в основном общаюсь с ними удалённо — по видео или в чате.

Мама наклонилась чуть вперёд.

— А ты сама с ними работаешь?

— Да, — ответила я. — У меня нет диплома психолога, но есть опыт, которого нет почти ни у