Кабак - Василий Викторович Казаринов

Панин выпил вторую порцию утреннего игристого, зажмурился и мотнул головой: нет, не помогает.

- Дело поправимое, - сочувственно произнес Макс, щелкнул замком своего дорогого, обтянутого светло-коричневой кожей кейса и извлек из чемоданчика бутылку джина. - В этом доме найдется сырое яйцо?

Вчера перед самоубийственной экспедицией на горнолыжный междусобойчик она инспектировала состояние его холодильника и видела в дверце пару сырых яиц.

- Будем надеяться, они там не с прошлого года лежат... - сбегала на кухню, принесла.

Макс выбил в стакан желток, плеснул джина, тщательно взболтал и с улыбкой протянул Панину.

Тот с недоверием покосился на коктейль:

- Ты это серьезно? Ничего не путаешь?

- Более чем, - улыбнулся Макс. - Очень помогает при похмелье.

Панин, зажмурившись, выпил.

- Этот божественный напиток называется «устрицы прерий». В самом деле, снимает даже самое жуткое похмелье.

- Как?! - хором переспросили они.

И опять что-то случилось, перепуталось что-то. В горле толкнулся рвотный комок - совсем как тогда в прачечной, где она почему-то закурила... И то же ощущение возникло, будто кто-то все уже наперед решил за них.

- Устрицы прерий, говоришь? - задумчиво протянул Панин, обращаясь не столько к Максу или Мусе, сколько к самому себе. - Ну-ну... Хороший напиток, только мне кажется...

- Да? - учтиво кивнул Макс.

- Мне кажется, в этом коктейле не хватает одного ингредиента, - он протянул Мусе стакан с остатками напитка. - Попробуй.

Она пригубила.

- Точно, не хватает. Только чего?

Чего-то очень существенного. Не хватает привкуса...! Привкуса... Зубной пасты привкуса!

- Бред какой-то! - усмехнулась она.

 Ничего Панин не путал - об этом писать можно только  навзрыд: февраль минул, обрушился навзничь, испустил дух; в воздухе, перешагнув календарный месяц, поплыло типично апрельское тепло, и возникла слякоть, великая черная топь, заливающая город, как в старину - грохочущая. И черный воздух, как в старину, - криками изрыт, впрочем, еще и взвизгиванием клаксонов. А звезды кремлевские - как рваные в небе раны навылет, и Каменный мост вылизан ветром, а грузный серый дом все плывет и плывет, каменный титаник, и волочет на буксире свою набережную, но в отличие от «Титаника» стального он непотопляем: красные пришли - живут, белые пришли - тоже живут, и все также ноет в паху у дома Театр эстрады, бывший Клуб НКВД.

Она возражала, как могла. Она говорила: не надо ходить на горнолыжную вечерушку, это плохо кончится; когда собираются три еврея - возникает банк, три советских человека - это партия, три француза - любовный треугольник, три американца - бизнес; когда собираются три лыжника, возникает кошмарная пьянка. Но их там соберется конечно же не три, а намного больше.

Панин в порядке полемики привел совершенно неотразимый аргумент: оказывается, он любит выпить.

- Надо же, а я как-то не замечала...

Они брели по Каменному мосту, было ветрено и сыро, и медленно проплывал по правому борту серый титаник. Она подумала, что сто лет не была в этих местах: что там, в гастрономе? Наверное, как везде: ни тебе колбасы отдельной, ни батона за тринадцать копеек, ни сладенького золотистого винца «Мурфатляр», все опошлено - бананами, салями, устрицами в собственном соку, «Абсолютом»... Неужто и продуктовая кормушка во дворе - тоже опошлена? И нет стерильных занавесок на окнах, и гладко выбритая публика в неброских серых костюмах уже не причаливает к этой аппетитной гавани на черных «Волгах»?

- Панин, пойдем во двор заглянем, а?

Там хорошо, там воздух - свой, особый, отдельный, островной, там сумрачно и сыро, покой и торжественная тишина - все как было, вот разве что автомобильный парк преобразился.

Подышала островным воздухом - прежним, номенклатурным.

Они уже выходили из-под арки, когда Панин ни с того, ни с сего резко остановился.

- Я сейчас... - двинулся обратно в темный двор; отсутствовал он минуты две. - Какие люди драгоценные тут обитают! - провозгласил он, задирая голову и озирая верхние этажи. - Хотя, возможно, просто заезжают в гости.

И пояснил: во дворе встретил знакомца, точнее сказать, его автомобиль.

Какой именно, она не спрашивала, тяжелая дверь «Ударника» плавно отворилась.

 По детским снам она помнила этот кинотеатр, просторный, разинувший огромную, во весь фронтон, афишную пасть, и эту неимоверной тяжести дверь помнила, и волшебное кассовое окошко («Да-да, за двадцать копеек, на первые ряды, пожалуйста!»), и точно наяву видела в руке грязно-голубой билетик, а в нем - торопливый росчерк красного карандаша кассирши, как бы вопиющий - «Знай свое место!» Все так знакомо: этот просторный прохладный холл, ленты картин по стенам, негритянская, восхитительно сладкая кожица эскимо за одиннадцать копеек, приторный грушевый лимонад, обширный полукруг эстрады, усталая походка оркестрантов с меловыми и гладкими, отчужденными лицами, хрупкость их пюпитров и объемное, плотное дыхание первого такта - как внезапный толчок ветра в лицо. Со вторым, а то и с третьим тактом на сцену выплывает женщина в долгом, зализывающим пол, сером платье с серебряной искрой, монументальная, как колонна: приподнятая глыба груди, бедра баобаба, широкое качественное лицо, бровь аспидно черна и напряженно согнута, рот - ал, каштановый вихрь прически и геометрически безупречная округлость рта, она поет, и непонятно, как столь тонкий и прозрачный - точно леска - голос может жить в ее необъятном теле.

- Те же, плюс Панин, плюс Панинская девушка.

Другой голос, из других миров, из теперешних. Доносится он из глубин холла, где прямо на эстрадном пятачке сидят два занятных персонажа в пуховках, один тощ и высок, другой тощ и сутул, оба слегка подшофе - стало быть приятели Панинские.

- Тощего зовут Бугель, а горбатого Васька Казаринов, - отрекомендовал он друзей. - Очаровательные люди. Невероятной душевной красоты.

- А почему Бугель?

- Да у него фамилия такая, Бугельский. Когда крепко выпьет, он начинает уверять, что именно его дедушка изобрел бугельный подъемник.

Люди невероятной душевной красоты болтали ногами и пили что-то из белых пластиковых стаканчиков, наверняка не березовый сок.

Она присела рядом, огляделась.

Помнившийся сумрачным и прохладным холл теперь полыхал, здесь было слишком много света на метр квадратный, оттого наверное