Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

старого дворца в Марияхильфе. Пашадиа был предназначен для жизни в таком аристократическом окружении, гармонирующем с его характером и душой, ибо в нем сочетались черты ученого, мыслителя и избалованного выскочки, и этот выскочка, когда случалось оказаться в компании кого-то из современников, способных его понять, выказывал всё свое гнилое нутро. Пантази всегда молча восхищался его благородной осанкой, сдержанной, с достоинством, манерой двигаться и разговаривать, горечью того живого сарказма, который блистательно, словно легкий снег, обдавал холодом и был острее стали, ядовитее аконита. И я до сих пор не могу понять, как ему удалось воспитать всё это в себе, ведь если правда то, что для создания себя самого нужны века, а законы и традиции остаются исключительной привилегией унаследованной крови, откуда же тогда эта чистейшая голубая струя, которая, так гордо отвергая пороки всех выродков, неожиданно пробилась в нем. Какая таинственная связь была у него с теми славными великими сановниками прошлого, чьими образами он любил окружать себя и чьими чувствами, привычками и вкусами он был пропитан? А если их воскресить, они, вероятно, скорее его признали бы своим преемником, нежели своих собственных потомков. И тогда я понял, почему ему кричали «рака́»[19], я осознал, насколько чужим он казался тем пройдохам и бывшим рабам, которые были готовы наброситься и растерзать его.

Сгущающиеся сумерки и молчание, наступившее после разговора, пробудили во мне воспоминания обо всём, что я знал о Пашадиа. Вокруг него витало столько слухов и домыслов! Внезапное обретение богатства, вырвавшее его из нищеты, до сих пор, спустя столько лет, будоражило воображение: одни говорили, что он служил иностранной державе, другие – что ему щедро платили за молчание, чтобы он не предал гласности некие крайне важные секреты; ходили слухи, что он был чуть ли не главарем разбойников или фальшивомонетчиком, как его родной дед; ходили и другие слухи и небылицы. Впрочем, кроме тех домов, в которые он вложил уйму денег, ни о каких других его богатствах или источниках дохода не было известно. Говорили также, что получил он свое состояние от сердара. Тот, дожив до глубокой старости, оставшись одиноким, когда почувствовал приближение конца, позвал к себе, в далекую страну, где он жил под вымышленным именем, своего внука и передал ему наследство. Признаться, в запутанной хронике жизни моего друга не хватало страниц: были годы, когда он исчезал, его никто не видел, даже считали, что он умер. Тайна, которой он любил себя окутывать, породила новые слухи – например, выдумали, что в своем запертом на все засовы жилище, окруженном садами, он прятал или держал взаперти женщину, не совсем в здравом уме. Иногда ночью оттуда доносились крики. Еще один обыденный случай – самоубийство при странных обстоятельствах известного бухарестского персонажа, жена которого, как говорили, имела греховные связи с Пашадиа, – дал повод ожесточенным сплетням достичь апогея: шептались, что, будучи пойманным с поличным и загнанным в угол, он не постеснялся добавить к цепи злодеяний своего рода еще одно кровавое звено. Подобные истории, даже если бы они были вышиты на пяльцах из самой правды, не слишком бы меня заинтересовали; мое любопытство было вызвано другим, тем, что ускользнуло от внимания всех остальных. Довольно часто Пашадиа говорил, что уезжает на несколько дней в горы, но что это за таинственная гора Хорев, откуда он возвращался со свежими силами, никто не знал и не спрашивал. Было бы естественно предположить, что стойкий, закаленный человек, который неделями спал всего по два часа в сутки, и те не у себя в постели, отправлялся искать мира и покоя в глубоком одиночестве и исцеляющем воздухе высокогорий, и я бы ограничился этим предположением, если бы когда-то давно, будучи ребенком, не услышал от моей тетки, дамы преклонных лет, которая была связана с Пашадиа каким-то дальним родством, что будто у него время от времени случаются приступы, ужасные «припадки», но что, чувствуя их приближение, он заранее запирался один и прятался от всех, пока они не проходили. Между этим всем в моей голове сложилась связь, о которой я думал с содроганием.

Когда мы с Пантази вышли оттуда, я вдруг с удивлением осознал, что и об этом человеке, который казался мне другом с незапамятных времен, а иногда и моим вторым «я», я до сих пор не знал ничего, даже его настоящего имени: в вензеле, украшавшем некоторые его вещи, отсутствовала первая буква имени, под которым он был известен. Однако я не испытывал какого-либо недовольства или разочарования: к радости, которую я испытывал от дружбы с двумя столь уникальными людьми, добавлялось бесценное для меня ощущение пребывания между двумя тайнами, которые, подобно двум зеркалам, поставленным друг напротив друга, создавали бесконечный коридор отражений. Я лишь задавался вопросом, приоткроет ли мне когда-нибудь хоть одну из своих тайн.

Итак, Пиргу направился в сторону почты, а мы – к монастырю Сэрындар. Туман становился всё гуще, сырость ощущалась всё сильнее, пронзительнее. Мы зашли по дороге к Дюрье, соседнее заведение, располагавшееся за Национальным банком, и выбрали столик в самом дальнем, укромном углу. Но в тот вечер наш друг был не в духе: молчал, не пил, не курил, а лишь постоянно вздыхал и вытирал глаза. После странной вспышки радости, которой недавно предшествовали не менее загадочные упреки Пены, он впал в столь же странную печаль. В таком разбитом состоянии мы его еще не видели. Я исподволь наблюдал за ним и, зная, что в такие моменты облегчение приходит через откровение, чувствовал, что это в скором времени произойдет. И я не ошибся: как только он немного пришел в себя, начал разговор с запинкой и неуверенностью в голосе:

– Я обязан объяснить тебе, друг мой. Не знаю, как ты относишься к тому, что до сих пор я не рассказал тебе о себе, но, прошу тебя, не обижайся, это было не нарочно. Ты проявил ко мне столько дружеского участия, и ради тебя я с самого начала хотел нарушить принятое мною решение оставаться «инкогнито» на время моего вынужденного пребывания здесь, и если я еще этого не сделал, то только потому, что не представилось такого случая. У нас есть что поведать друг другу! Ты дал мне приятную возможность вновь пережить эти тридцать лет путешествий, и с тобой же, если тебе еще не наскучило, я сегодня вечером вернусь в свое детство и юность.

Чтобы совершить путешествие в детство, мы вернемся в Бухарест, потому