Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Интересно, эти пушки стреляли, когда в Данию вторглись фашисты? — спросил я Нильса Енсена.
— Не знаю. В ту пору мне было всего-навсего пятнадцать лет. А мой отец сражался. Сражался и погиб. И мать погибла. Только я... я один остался в живых.
От горьких воспоминаний у Енсена дрогнул голос. Чтобы скрыть волнение, он вышел на мостик, некоторое время наблюдал за огнями по берегу Зунда, потом дал команду штурвальному и сказал, возвращаясь к начатому разговору:
— Это грустный рассказ.
— Извините, я не знал.
— Ничего, — ответил он. — Я и сам об этом сегодня весь день думаю.
— Вот как!
— Сегодня исполнилось двадцать лет, как погибли мои родители. Как раз сегодня.
— Да, для вас это тяжкий и горестный день, — сказал я.
— А ведь сколько на свете людей все еще вспоминают своих родных и близких, погибших в бою!
— Ваши родители тоже погибли в бою?
— Они погибли в ту ночь, когда гитлеровцы оккупировали Данию. В первую ночь войны. Я спасся. Вернее, меня спасли. А сами... погибли.
Стюардесса принесла лоцману ужин. Пожевывая ломтик сыра и прихлебывая черный кофе, он продолжал свой рассказ:
— Мой отец, Свэн Енсен, был тогда капитаном одного из датских плавучих маяков, а мы с матерью жили в отдаленном рыбачьем поселке на маленьком острове. Отец работал посменно. Каждую вторую неделю проводил дома. Жили мы в достатке. Капитанам плавучих маяков платили неплохо. К тому же и мать не сидела без дела. У нее была небольшая рыбокоптильня. А я ходил в школу, мечтал о дальних странствиях и о том, как стану капитаном. У нас был свой собственный домик, сад, корова, моторная лодка.
Летом, когда море бывало спокойно, мы с матерью навещали отца. Чаще всего по воскресеньям. Женщины в поселке обычно в это время шли в церковь, а мы садились в моторку и выходили в открытое море. Я сам вел лодку, и это доставляло мне большую радость.
К таким поездкам я тщательно готовился: облачался в синий комбинезон, натягивал старые отцовские перчатки, смазывал мотор, заливал бензином бак и ждал у мола, когда покажется мать. Она выходила на берег, и я с трудом узнавал ее. Скинув деревянные башмаки и рабочую одежду, пропахшую дымом ольхи и копченой рыбой, в праздничном наряде она казалась молодой и красивой.
Наша последняя поездка была как раз в этот день, в 1940 году. Весна тогда была странная. Все вдруг стали раздражительными и злыми. По дороге из школы я проходил мимо нашего кабачка и часто слышал, как там происходят ссоры и даже драки. А женщины ходили понурые, словно в воду опущенные.
Однажды мой одноклассник и приятель Пэр позвал меня на пристань, чтобы помочь ему просмолить отцовскую лодку. Пэр был чудесный парень, к тому же мой ровесник. Летом его отец иногда брал нас с собой на прибрежный лов, потому-то мы с Пэром и подружились.
Размазывая вонючую жижу по борту лодки, Пэр таинственно спросил меня:
«Нильс, ты тоже пойдешь на войну?»
«На какую войну?» — удивился я.
«Как, разве ты ничего не знаешь? На нас готовятся напасть».
«Кто готовится на нас нападать?» — воскликнул я.
«Тише ты! — прикрикнул Пэр, давая мне в бок тумака. — Что с тобой, с дураком, разговаривать!»
Я рассердился.
«Сам ты дурак! Форменный болван — вот ты кто!»
А он мне на это:
«Если есть вообще на свете болваны, так это ты. Не читаешь газет, потому и не знаешь, что творится в мире. Немцы готовятся напасть на нашу страну, гитлеровцы. Говорят, к границе уже стянуты войска. Этой ночью над нашим поселком кружили чужие самолеты. Вдоль побережья курсирует гитлеровский флот. На нас готовится нападение. Но об этом все боятся говорить в открытую. Отец сказал, что это должно вот-вот начаться».
«Что же нам делать?»
«Мы с отцом пойдем воевать», — сказал важно Пэр.
«Возьмите и меня с собой, Пэр!» — попросил я.
Но Пэр в ответ покачал головой.
«Не могу, Нильс. Нельзя без спросу, ты поговори со своим отцом».
«Мой отец на маяке».
«Тогда ничего не выйдет, — пожал плечами Пэр. — Давай поскорей покончим с лодкой. К вечеру должна быть готова. Кто знает, может, уже завтра все начнется...»
Домой мы вернулись под вечер. Я был страшно расстроен из-за того, что Пэр не хочет брать меня на войну. Мать встретила меня взволнованная, с заплаканными глазами. Я сразу понял причину ее слез.
«Нильс, где ты шляешься так поздно?» — набросилась она на меня.
«Я помогал Пэру смолить лодку».
«Лучше бы позаботился о своей собственной лодке. Нам надо ехать к отцу».
«К отцу? — удивился я. — Но море неспокойно».
«Теперь все неспокойно, — со вздохом сказала мать. — Завтра поутру отправимся на маяк. Я должна повидать отца».
«И я должен повидать отца, — сказал я. — Мать, это верно, что скоро начнется война? Мне Пэр говорил, будто...»
«Твой Пэр не ошибся, — ответила мать. — Потому-то я и боюсь за отца. Он ведь в открытом море... Надо привезти его домой».
«А кто же останется на маяке? — спросил я. — Кто будет указывать путь кораблям?»
«Уж если начнется война, тогда тут все пойдет прахом!» — воскликнула мать, и в голосе ее было столько горечи и отчаяния, что мне стало жаль ее.
«Я сейчас же приготовлю лодку, — сказал я, — только не плачь! Мы привезем отца домой. С ним ничего не случится».
Было уже темно. Я засветил фонарь и отправился на берег. Пока я возился с лодкой, море немного успокоилось. Когда вернулся домой, мать еще не спала.
«Полный порядок! — бодро сказал я, загасив фонарь. — Лодка готова к плаванью».
«Какой у меня замечательный сын! — похвалила мать. — Ложись отдохни! Я разбужу тебя на рассвете. Спокойной ночи, Нильс!»
Однако ночь была неспокойной. Впервые в жизни я ощутил приближение опасности — еще неясной, но неотвратимой опасности, угрожавшей моему отцу, матери и, кто знает, быть может, и мне. Впервые я почувствовал себя взрослым, которому поручено большое и важное дело — спасти отца, доставить его на берег.