Том 2. Рассказы - Жан Грива
«Может, я сам вас завтра доставлю домой, — добавил он загадочно. — Там будет видно».
Но завтрашний день не предвещал ничего хорошего. Едва сгустились сумерки и на мачте вспыхнули огни, в каюту прибежал радист и сообщил, что началось фашистское вторжение в Данию. Правительство призвало не сопротивляться захватчикам.
«Как — не сопротивляться?! — заревел отец, яростно грохнув кулаком по столу. — Не сопротивляются только трусы и предатели!»
Мать снова заплакала. У меня от волнения задрожали ноги. Значит, началась война!
Отец метался по каюте точно разъяренный зверь.
«Не согласен! Они трусы, предатели! — Он подошел к радисту, взял его за плечи и заговорил почти умоляющим голосом: — Ведь вы же не сдадитесь, правда? Вы ведь тоже... встанете на защиту родины».
«Сдаться без боя — это подло!» — воскликнул радист.
«Правильно, голубчик! — одобрил отец. — Я сейчас же прикажу вывезти на берег лишних людей. Мы потушим огни, поднимем якорь и отправимся в Швецию. Передайте по радио на береговой маяк, чтобы они там тоже потушили огни. Пусть попробует сунуться сюда фашистский флот — разобьется в пух и прах на подводных скалах и мелях».
Радист поспешно вышел. Мать осталась в каюте, заливаясь горькими слезами, а мы с отцом выбежали на палубу. Но сторож маяка отказался погасить огни.
«Меня посадят за решетку! — кричал он. — Меня расстреляют!»
«Да кто тебя посмеет посадить? На страну напали враги. Мы не имеем права указывать им дорогу к нашим берегам. Свет нужно погасить! Я тебе приказываю!»
Сторож махнул рукой в сторону берега, где горели огни прибрежного маяка.
«У них-то горит!»
Но в этот момент прожекторы дальнего маяка погасли.
«И у них погасло!» — радостно воскликнул отец.
Сторож молча ушел, и скоро наш корабль окутала беспросветная темнота. Тем временем спустили лодки, завели моторы. Те, кто покидал маяк, рассаживались по моторкам. На корабле остались мои родители, я, сторож, один из штурманов, механик и радист. Остальные, простившись с нами, отправились к родным берегам. А наш корабль, подняв якоря, с потушенными огнями взял курс на Швецию.
И опять я всю ночь не мог заснуть от волнения. С отцовским биноклем в руках я стоял на капитанском мостике, наблюдая за морем — не покажутся ли вражеские корабли?
Ночью к отцу пришел сторож маяка. Вид у него был очень расстроенный.
«Может, нам стоит на мачте зажечь сигнал, что мы не на своем месте?» — сказал он отцу.
Я знал по рассказам отца, что в случае аварии или во время бури, когда плавучий маяк срывается с якорей, на его мачте поднимают сигнал «Мы не на своем месте!» — чтобы не сбить с толку корабли. Но отец набросился на сторожа:
«Мы на своем месте, понятно? Мы на посту, мы боремся. Никаких сигналов противнику! Мы будем идти самыми опасными мелями. И пусть посмеют к нам приблизиться — костей не соберут...»
Да, у меня был настоящий отец! Что бы сказал Пэр, если бы он слышал?
На рассвете я увидел три военных корабля, шедших прямо на нас. Я бросился к отцу.
«Вижу, вижу, — сказал он. — Они давно нас преследуют. Я хочу их заманить подальше. Здесь страшные мели. Здесь-то они и свернут себе шею».
Корабли быстро настигали нас. И вдруг один из них накренился и задрал нос. Тот, который шел за ним, не успел вовремя застопорить и врезался в него. Послышался взрыв. Корабли скрылись в облаке дыма и пара.
«Попались! — радостно воскликнул отец и скомандовал: — Полный вперед!»
Отец сменил штурмана. Наш плавучий маяк, петляя между мелями, пытался оторваться от противника и приблизился к берегу.
В штурвальную рубку вбежал радист.
«Противник сигнализирует: «Остановитесь!»
«Полный вперед!» — повторил отец.
В этот момент небо содрогнулось от страшного взрыва, словно по нему полоснули огромным мечом. Это заговорила тяжелая артиллерия военного корабля. Первые снаряды падали на значительном расстоянии слева от нас. Они взрывались с глухим шумом, выбрасывая белые фонтаны воды и черные осколки стали, которые через некоторое время падали обратно в море.
«Нильс! — крикнул отец. — Зови мать, и вместе на моторке к берегу!»
Мне было страшно, но я не хотел оставлять отца. Я сказал:
«Никуда я не поеду, я останусь с тобой...»
Тут опять раздался грохот. На этот раз снаряды легли совсем близко. Рухнула мачта с флагом.
Отец схватил меня за руку и силком втащил в лодку. Из каюты вышла мать с перекошенным от ужаса лицом. Отец быстро завел мотор, отвязал лодку, обнял нас на прощанье, потом прыгнул обратно на палубу и скрылся в штурвальной рубке. Мать дрожала от страха, часто всхлипывая. Утешать ее не было времени. Я сжимал в руках руль, направляя лодку к берегу. Корабль-маяк быстро удалялся в противоположном направлении. Я понял, что отец старается увести маяк подальше от нашей лодки, чтобы в нас случайно не попал снаряд. После третьего залпа маяк заволокло дымом, и он остановился. Наверное, начал тонуть. Хорошо, что мать сидела спиной и ничего не видела.
Когда лодка пристала к берегу, от отцовского корабля не осталось и следа. И только на горизонте виднелся военный корабль противника, угрожающе задравший нос.
В то же утро матери сделалось плохо, и она умерла. Рыбачки говорили, что от больших переживаний у нее случился разрыв сердца. Меня взяли к себе родители Пэра. В конце войны мы с Пэром стали большими и воевали с оккупантами так же, как мой отец...
У Гельсингерского плавучего маяка по имени «Лапегрюп» мы остановились. Нильс Енсен простился с нами и, сев на буксирчик, уехал. Он отправился к берегам Дании, где в полуночное небо поднимал свои башни легендарный замок принца Гамлета. Но на этот раз замок не захватил моего воображения, как обычно. Я раздумывал о людях — больших, отважных, сильных людях, которые в минуты опасности не вешают головы и у которых не дрогнет рука. Я думал о героях, которые в бурю и непогоду истории подобны огням маяка, указывающим правильный путь — путь борьбы за свободу.
ПОД СЕНЬЮ ГОЛУБОЙ МЕЧЕТИ
В Стамбуле на берегу Золотого Рога, недалеко от моста Ататюрк, уже пятьдесят лет жил чистильщик обуви Али Бабиб. Он ютился в крохотной, прилепившейся к стене большого дома известняковой лачуге, никого не беспокоя и никому