Том 2. Рассказы - Жан Грива

— И правильно сделал, Селестино. Уж лучше наложить на себя руки, чем стать мишенью для врагов. Разве не знаешь: всех республиканцев, которых высылают обратно в Испанию, фалангисты там же в Пиренеях и расстреливают? Ну, а теперь, пожалуй, пойду. Уж скоро светать начнет.

— Подожди, отец, еще дело есть. Как ты думаешь, нельзя ли мне завтра утром попасти поселковых овец? Очень нужно.

— Это мы устроим. Завтра я пойду пасти овец, хоть и не мой черед. Пригоню стадо к морю, а ты выйдешь навстречу.

— Договорились, отец.

— До свидания, ребята! Селестино, сын мой, до свидания!

Вентэро сел в лодку и, отпихнувшись веслом, выплыл в море.

Палафругельский концлагерь фалангисты устроили на месте общественного выгона, тянувшегося до самого Паламоса. Это обстоятельство вызывало недовольство не только местных жителей, но и овечьих и козьих стад, лишившихся добрых пастбищ. Овцы по старой привычке норовили пробраться туда, где теперь был концлагерь. И вот однажды стадо очутилось у самого забора. И когда теплые овечьи морды наткнулись на колючую проволоку, овцы задрали головы и, словно протестуя против попрания свободы передвижения, заблеяли что было мочи. Ближайший часовой, сидевший на вышке, пришел в ярость, осыпая пастуха бранью.

— Ротозей, растяпа, олух! Хочешь, чтобы из-за твоих дурацких овец нас всех в карцер пересажали? Нам приказано стрелять в каждого, кто приблизится к колючей проволоке. А ты тут со своей скотиной чуть ли не на голову садишься. Клянусь святым причастием, уложу все твое стадо, если это еще хоть раз повторится!

— Сеньор, но разве в вашем приказе говорится, что следует расстреливать и овец и коз, если те ненароком подойдут к колючей проволоке? — стараясь задобрить постового, отшутился пастух. — Было бы несправедливо, сеньор, применять к скотине те же правила, что и к людям.

— Потому-то, что в приказе ни слова не сказано о козах и овцах, я сейчас их перестреляю.

Постовой уже вскинул автомат. Пастух подбежал к самой будке, стал упрашивать:

 — Смилуйтесь, сеньор, не стреляйте, прошу вас! Это же не мои овцы и козы. Если хоть одну потеряю, меня вечером в селении до смерти запорют. Я вам каждый вечер буду носить парное молоко, сеньор, только не стреляйте!

— Плевать мне на то, что тебя запорют! — продолжал выкрикивать постовой. — Твоя жалкая жизнь даже пули не стоит! Мы таких, как ты, каждый день сотнями на тот свет отправляем. Одной пулей сразу троих. Через год их всех перестреляем, тогда сможете здесь пасти своих паршивых овец. Ну да ладно, проваливай, покуда цел, и чтоб я больше ни тебя, ни стада тут не видел!

Пастух, тяжело опираясь на посох, заковылял вдоль колючей проволоки, зорко оглядывая лагерь. Пока он препирался с постовым, по ту сторону забора собралась толпа заключенных солдат-республиканцев. С удивлением смотрели они, как глупые овцы, блея во все горло, старались проникнуть в лагерь и, натыкаясь на железные колючки, пятились назад.

— Прочь, прочь! — кричал им пастух. — Прочь отсюда, неразумные!

Пастух, казалось бы, совсем не обращал внимания на то, что творится за колючей проволокой, однако он успел приметить там не одно знакомое лицо. Неожиданно до слуха его донесся шепот.

— Селестино, неужели ты?

— Тише, — отозвался Селестино. — Будьте готовы и ждите... — И опять почем зря принялся честить овец: — Прочь отсюда, проклятые! Живей, живей!

Скоро стадо с пастухом скрылось в лесу. Селестино высмотрел все, что было нужно. Теперь он знал, как расставлены сторожевые посты, как к ним лучше подобраться, откуда удобнее приблизиться к лагерю, сколько рядов колючей проволоки и где в ней проделать проходы. Узнал он также то, что в лагере командир его батальона и несколько знакомых солдат. Разведка закончилась успешно, Селестино остался доволен.

За прибрежными соснами укрылось солнце, Море отливало золотом, а восток затянуло плотными тучами. К багряному горизонту протянулась темная тень Черного мыса, и с каждой минутой тень удлинялась. На берег сошли сумерки. Было душно. С моря порывами налетал сухой горячий ветер, он обжигал, словно дыхание какого-то чудовища.

И вдруг на землю обрушился ураган. С яростью ворвался он в прибрежные леса, завыл голодным зверем.

Огненным хлыстом тьму полоснула молния. С глухой угрозой зарокотал гром. Земля, утесы испуганно задрожали. За первым ударом последовали второй и третий. Тяжелые, хлесткие капли вперемежку с градом застрекотали в сухой траве и на широких листьях агав. Все потонуло в потоках дождя, в беспросветной мгле, поминутно озаряемой вспышками молний.

На каменной площадке Ведьминой пещеры горел костер. Вокруг него расположились восемь партизан при полном вооружении. В озерке на волнах покачивалась лодка с установленным в ней пулеметом.

— Более удобного момента не представится, — сказал Селестино и поднял глаза к каменным сводам пещеры, содрогавшимся от грома.

— Санчес, — он повернулся к сидевшему рядом партизану, худому, бледному, бородатому, как и все. — Ты с двумя товарищами останешься на берегу у лодки, в случае чего прикроете отступление.

— Селестино, мне бы не хотелось тебя покидать. Нам с тобой всегда везло, — сказал, улыбаясь, Санчес. — Помнишь, как вместе взорвали эшелон? Разве я не держался как надо?

— Потому-то и оставляю тебя. В случае чего... примешь командование. Понял, друг?

— Нет, Селестино! Ничего с тобой не случится, — возразил Санчес. — Всегда нужно надеяться на лучшее.

— И быть готовым к худшему, — добавил Селестино. — Такова партизанская азбука.

Склонив голову, Селестино загляделся на огонь. От трепетного пламени его рыжеватые волосы на висках сделались совсем огненными. Борода скрывала глубокие складки в уголках рта. Под густыми бровями беспокойно светились карие глаза, на лбу залегли морщины.

Селестино взглянул на часы.

— Санчес, без четверти два. Приготовить лодку! Пойдем на веслах.

Партизаны в последний раз осмотрели снаряжение. С тихим треском догорал сухой хворост. Время от времени в пещеру врывалось дыхание ветра, и тогда костер слегка оживал.

Все сели в лодку. Бесшумной тенью скользнула она в море.

Когда вышли на берег, Санчес и еще двое партизан залегли с пулеметом на пригорке вблизи Черного мыса. Остальные, соблюдая осторожность, двинулись к концлагерю. Чтобы в темноте не растеряться, шли друг за другом. Дождь низвергался потоками, грохотал гром, вспыхивали молнии. Партизаны промокли до нитки, липкая каталонская