Том 2. Рассказы - Жан Грива

Средняя лодка была рядом. На ней заглушили мотор, она двигалась по инерции. Над бортом торчало семь голов и семь автоматов. У Вентэро сердце упало. Моторка с разгона ткнулась носом в его лодку. Несколько пар рук вцепились в смоленый борт, и трое фалангистов перемахнули к нему.

— Руки вверх!

Двое стояли, подняв автоматы, третий ощупывал карманы.

— Откуда плывешь, скотина?

— С рыбалки. Хотел вот сети забросить в море подальше, а гляжу, штормить начинает... Решил уж тут, поблизости, так оно верней...

— А что выловить собирался? Партизан?

— Разве партизаны в море водятся, сеньор? Сколько лет рыбачу, а такого видеть не приходилось.

— Не приходилось? Нынче ночью тоже не приходилось? А чья это кровь?

Вентэро обомлел. Только теперь заметил он кровь на дне лодки.

— Ей-богу, не знаю, сеньор. За долгие месяцы вышел в море первый раз. Не знаю, откуда она тут...

— Ладно, садись и показывай, куда их отвез! — фалангист ткнул ему винтовкой в грудь.

Подоспели остальные лодки. Вентэро стоял как бы в раздумье — высокий, статный, на редкость спокойный.

Рваные облака, на рассвете таившиеся у горизонта, теперь плыли над головой. Волна становилась круче. Ветер уже гнал к берегу настоящие валы. Море понемногу начинало пениться, клокотать и реветь.

Вентэро решился.

— Хорошо, сеньоры, я вас отвезу...

И сел за руль. Взревел мотор. Лодка, описав дугу, взяла курс на север. Трое фалангистов расселись поудобней, держа автоматические винтовки на взводе. Следом двинулись остальные лодки.

Все ближе мыс Святого Себастьяна. Вышли на гряду подводных камней. Еще ни разу в бурную погоду к ней не решалась подойти рыбацкая лодка. Вода была белым бела. Волны, дробясь о скалы, вздымались вверх. Скалистый берег за ними едва проглядывал. Вентэро сидел за рулем, уставившись себе под ноги.

«Селестино, сын мой, нельзя тебе умирать! Ты должен жить! Должен бороться и победить...»

Среди клокотавшего моря неожиданно выросла огромная скала.

«Пора», — подумал Вентэро.

Мотор взревел еще отчаянней, фалангисты замерли от страха. Вентэро выхватил из-под штанины револьвер. Один за другим прогремели выстрелы. Свободной рукой успел еще вывернуть руль. Лодка на полном ходу врезалась в камни, тотчас ее подхватила крутая волна. Что-то треснуло, раскололось. Вентэро оглушило сильным ударом, перевернуло и бросило на выступ скалы. Перед глазами пошли круги. Руки судорожно пытались за что-то уцепиться, натыкаясь лишь на скользкие водоросли. Другая волна с размаху швырнула его о скалу. Бушующий водоворот затягивал все глубже и глубже...

Днем позже на берегу между мысами Святого Себастьяна и Черным рыбаки обнаружили нескольких утопленников. Одного из них сразу опознали.

Весь вечер они взбирались по южному склону Сьерра-Невады. Слева от них подымалась высочайшая вершина этого горного хребта — Пико дель Муласен. Сдвинув на заснеженный затылок мохнатую папаху облаков, Пико дель Муласен вроде бы подсмеивался над людьми: «Эй вы, черви земляные, напрасно мучаетесь! Вам ли достигнуть моих величавых вершин!»

Но люди шли и шли. Они карабкались и соскальзывали, пытались вновь подняться, цепляясь за выступы скал, и снова скользили, то и дело подавая друг другу для помощи руку. Без передышки, час за часом, поднимались они все выше и выше.

Впереди шли вооруженные люди в синих беретах и широкополых сомбреро, одежда их была изодрана о камни и колючие растения.

Отыскивая дорогу среди скал и ущелий, следом за ними тащились погонщики мулов со своими четвероногими навьюченными помощниками. За ними по пятам — женщины с детьми. Замыкал шествие такой же, как впереди, вооруженный отряд.

Горная вершина неуклонно приближалась; устыдившись своей прежней насмешки, Пико дель Муласен закутал заснеженные плечи в мягкий плащ из облаков. Сквозь серую дымку тумана пробивался едва видимый серебристый свет луны.

Откуда-то снизу, из долины, доносилась пулеметная стрельба. Далекие выстрелы повторяло эхо. Женщины и дети вздрагивали и тревожно озирались. Их пугало эхо, многократно усиливавшее звук. Порой им казалось, что смертоносный град сыплется прямо на их головы.

Постепенно выстрелы удалялись и наконец стихли. Долину заполнили черные ночные тени и тишина, та тишина, от которой клонит в сон уставших в сражениях бойцов, которая незаметно смежает веки, заставляя забыть о грозящей опасности и тяготах завтрашнего дня.

Люди засыпали, на ходу споткнувшись об острые камни, продвижение вперед замедлялось.

Матери крепко прижимали к себе старших детей, чтобы они не свалились в пропасть, разверзшую алчную пасть в двух шагах от них. Малышей сажали на мулов и привязывали к вьючным корзинам, некоторых мужчины несли на широких плечах.

Усталые мулы шли медленно, они тоже спотыкались на каменистой тропе.

Становилось холодно. Земля покрылась инеем. Ручьи уже не шумели, как днем, не журчали, голоса их звучали чисто и ритмично, как пастушья свирель в зеленой долине.

Опустив ноги в прохладные воды Рио Насименто, головой упершись в цветущие сады Гранады, как сказочный исполин разлеглась Сьерра-Невада. Измученные люди сделали привал в еловой сумрачной чаще, вблизи заснеженных полян на горном склоне. Развьючили мулов и пустили пастись в сочной траве. Мужчины набрали сухого валежника, разожгли небольшие костры. Из плетеных корзин достали зачерствевший хлеб, соленые маслины, детям дали сушеный инжир.

Яркое пламя жадно пожирало сухие ветки. Его теплое дыхание ласково касалось усталых век. После скудного ужина почти все заснули. Дети засыпали со сладким сушеным инжиром во рту, положив головы на материнские колени. На свете нет ничего слаще, чем сон, но волшебство и истинную сладость его познал лишь тот, кто смертельно устал.

С вросшего глубоко в землю серого камня, лежавшего рядом с костром, поднялся высокого роста человек с большими беспокойными глазами. У него был кривоватый орлиный нос, под которым темнела узкая полоска усов; на голове баскский берет. Человек этот легонько потормошил за плечо одного из дремавших бойцов:

— Эй! Макарио! Макарио Родригес! И ты, что ли, спишь?

Тот, к кому он обращался, вздрогнул, поднял на тормошившего его человека усталый взгляд.

— Что ты, Алехандро Ортэга! В глазах будто песок, а сна нет. Сижу вот, думаю.

— Ладно, потом