Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

базу к ее пятилетию. Жена на седьмом небе будет. Точно! — Он откинулся на спинку кресла и заговорил еще увлеченней. — Понимаете: удивительна женская психология. До женитьбы и в голову не приходило, что супруга приревнует тебя к волнам и чайкам, к пирсу и кораблю. Да, да, приревнует неукротимо, яростно… Впрочем, не всегда это заметно. Разве вот в такие затяжные выходы.　

Заканчиваем разговор уже за полночь. Тихонов перед сном склоняется над новым расписанием корабельной вахты, я же под впечатлением всего услышанного выхожу на открытую палубу.　

За бортом — тишь, а в ушах — и взволнованный голос капитан-лейтенанта, и клекот бурунов, и гул накатной волны. Чернильное небо в редких звездах видится в переливах радужной расцветки — северное сияние озарило многие тысячи миль, пройденные Тихоновым за годы корабельной службы.　

А еще воображение рисует предстоящую встречу его с супругой. И оживает в памяти услышанное там, в каюте: «Досадно, конечно, уходить в плавание надолго, но ведь расстаемся затем, чтобы встречаться. Нет, нельзя без моря, не смогу. Родная, освоенная стихия».　

Помощник командира за рабочим столом. Робкий стук в дверь не достигает его слуха. Но вот в шелесте перебираемых бумаг послышалось чье-то покашливание, и офицер, не отрываясь от занятий, отозвался:　

— Да, да. Кто там? Прошу.　

Он отвлекся от бумаг не сразу и все же не увидел того, кто стучался.　

— Входите же. — И сам распахнул дверь. — Петр Павлович! Что же вы тут? Переступайте комингс.　

Вперед проходит мичман лет сорока. Его крупное лицо в красных нервных пятнах.　

— Знакомьтесь, — говорит мне капитан-лейтенант, — корабельный интендант мичман Шариков. Правая рука помощника командира по части обеспечения экипажа. — И тут же, приблизясь к вошедшему: — Слушаю вас, Петр Павлович.　

— Товарищ капитан-лейтенант, может, после прийти? Я только к вам шел…　

— Выкладывайте. И спокойнее.　

— Не могу. В первом кубрике опять обнаружил два камбузных чайника. Боцманы таскают. Под краску.　

— Успокойтесь, говорю. Почему решили, что чайники — именно под краску?　

— Уже было так. Проучить надо, чтоб никому неповадно было.　

— Хорошо, Петр Павлович. Все?　

— Нет. Опять куски хлеба за бортом. Чаек подкармливаем.

— Переговорите на этот счет со старшинами сами. И сегодня же. Не забывайте же, Петр Павлович, что вы не просто хозяйственник, вы — военный человек, старший для всех на корабле интендант. Пора усвоить это. Давно пора.　

— Понимаю, да меня не все понимают, — сокрушается Шариков. Спохватившись, он вытягивается перед капитан-лейтенантом по стойке «смирно»:　

— Разрешите идти? Выполнять?　

— Выполняйте. Через двадцать минут сбор старшин в кают-компании. Там доложите.　

— Есть.　

Интендант вышел, а помощник командира, убирая со стола бумаги, вновь досадует:　

— Обратили внимание: явно недостает командирских качеств. Устоявшаяся хозяйственная натура.　

— Простите, «хозяйственная натура» — это осуждается?　

— Поймите правильно: я толкую о недостаточной распорядительности Шарикова, других его изъянах. А чисто интендантской хлопотливости, даже въедливости ему не занимать. Все положенное морякам по норме ему вынь да положь. Если же по части обеспечения чем-то необходимым происходит заминка, он и тыловикам, и нам, корабельным офицерам, проходу не даст. Именно так было дело и перед этим походом…　

Оказывается, уже после того, как складские работники доставили на корабль полный запас продовольствия, из штаба поступил приказ: выйти в плавание на пять дней позже. Мичман всполошился, добиваясь по такому случаю замены свежевыпеченного хлеба. Хотя каждая булка в специальной упаковке надежно хранится во много раз дольше обычного, корабельный интендант вновь и вновь звонил базовым продовольственникам, а потом пришел к помощнику командира: «Вмешайтесь, товарищ капитан-лейтенант, воздействуйте». Тихонов объяснил, что в сложившейся ситуации обновлять запасы незачем, тем не менее Шариков все же вынудил продовольственников освежить часть хлебного запаса, так сказать для гарантии.　

— Торжествовал, гоголем ходил, а вот теперь вновь теряет равновесие опять же из-за хлеба, — заключил свой рассказ Тихонов. — Правильное беспокойство. Надо срочные меры принимать.　

Спустя некоторое время капитан-лейтенант в сопровождении мичмана проверяет хранение продовольственных запасов, осматривает камбузное хозяйство. В чем-то оплошал баталер Олейник, в чем-то ответственный за хлеборезку, еще кто-то, а спрос с интенданта. Петр Павлович, выслушивая замечания, отмалчивается, все более мрачнеет. Он не сдерживается — принимается рассуждать и жестикулировать на возвышающейся надстройке, где надежно, по-штормовому, закреплены бочки с капустой и огурцами. Соления — испытанные помощники в преодолении морской болезни. Поэтому сюда во время качки не прекращается паломничество преимущественно молодых матросов. Приходят жаждущие, берут из-под марли специальной вилкой тот же огурец и — в рот, на здоровье.　

Вот, опередив капитан-лейтенанта, склоняется к бочке с капустой мичман Шариков и со стоном сокрушается:　

— И тут, значит, я не досмотрел: опять вилку утащили. Значит, руками берут…　

— Не наговаривайте на себя и на других. Вот даже три вилки, на огурцах. — Помощник осматривает содержимое бочек и заключает: — Только огурцы в ходу, а капуста не убавляется. Может, уберем, а? — И тут же, подумав, распоряжается: — Капусту определить в баталерку, а взамен — сухари. Сухари иным незаменимы при шторме. Слышите, товарищ мичман?　

— Слышу.　

— Не «слышу», а «есть».　

Петр Павлович резко выпрямляется:　

— Есть, товарищ капитан-лейтенант.　

Они появляются в кают-компании, когда там в сборе старшины всех боевых частей и служб. У интенданта очень быстро меняется настроение к лучшему, потому что помощник командира корабля адресует свои претензии определенно им:　

— Мичман Шариков обеспечивает нас всем необходимым сполна, но дело каждого из нас — учить подчиненных рачительности. Куски свежего хлеба за бортом — куда годится?! Требую строго-настрого предупредить бачковых, чтобы не повторилось подобное. А вам, товарищ Сологуб, как секретарю комсомольского бюро давно следовало бы обратить на это внимание.　

— Упустил из виду, — сожалеет комсомольский вожак. — Если бы вовремя подсказал товарищ мичман…　

Офицер отпускает всех старшин, кроме интенданта и секретаря комсомольского бюро.　

— Разберитесь во всем. И примите меры.　

— Есть, — отзывается Сологуб.　

Шариков свое:　

— Да ведь вы разобрались только что. А что я могу?　

— Дайте совет комсомольцам. На пользу пойдет. Точно. — Капитан-лейтенант, озабоченно хмурясь, добавляет — Снова напоминаю: будьте мичманом, Петр Павлович, будьте.

Старшина отличной команды трюмных машинистов старшина второй статьи Николай Головенко — человек недюжинных способностей. Как никто другой, успешно исполняет он многие командирские обязанности, из которых выделим здесь относящиеся к должности старшины кубрика. В этом качестве, к сожалению, проявляют себя должным образом далеко не все старшины срочной службы.　

Живет Головенко, как и все специалисты электромеханической боевой части, в четвертом, кормовом кубрике. Помещение относительно просторное и вместительное, как все другие, но обжито и ухожено, по общему признанию, намного