Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

А еще более примечательно то, что первый ревнитель порядка на корабле боцман Кравченко не считает зазорным присылать сюда некоторых своих подчиненных на выучку. По его убеждению, у механиков всегда порядок, особенно по части флотского общежития.　

В корабельной повседневности обитателей четвертого кубрика называют «глухарями». И не потому, что размещаются в самой корме, у шумного буруна. Их уши постоянно заложены ватой для повседневной работы у энергетических установок, приводящих в движение сам корабль, оружие и технические устройства.　

В силу особой занятости специалисты БЧ-5 большую часть времени проводят в машинах. В походных условиях матросы приходят в свой кубрик, как правило, после особенно напряженных вахт, для сна.　

Впрочем, есть вводные, собирающие механиков в их жилом помещении. Чаще других таким зовом является сигнал аварийной тревоги. Старшина второй статьи Головенко при этом появляется здесь первым, спеша как можно скорее предпринять все необходимые действия для поддержания безопасности помещения и, значит, всего корабля.　

Такие вводные главного командного пункта, разумеется, предназначаются и обитателям остальных кубриков. Но по заключению самого командира корабля механики тренируются по борьбе за живучесть примерно вдвое больше других. Старшина четвертого кубрика находит время и возможности для проведения занятий по собственной инициативе. Я сам оказался свидетелем одного из них, придя однажды к морякам перед началом обеда.　

Бачковые, принесшие из камбуза пищу, по знаку старшины кубрика продолжали необходимые приготовления стола, между тем все остальные матросы одновременно заделывали две «пробоины» — в борту и подволоке. Старшина второй статьи Головенко, то и дело поглядывая на часы, внимательно следил за сооружением деревянных конструкций, препятствующих поступлению забортной воды.　

Старший матрос Рунов, поторопившийся доложить «об устранении течи между… шпангоутами», тут же попал впросак: старшина слегка нажал на одну из крестовин, и сложное сооружение рухнуло. Рунов и　еще четверо матросов продолжали орудовать молотком и другими инструментами, когда их товарищи уже определили инвентарь на штатные места.　

Несколько позже, за обедом, один из бачковых пожаловался:　

— Зря торопились на камбуз. Борщ все равно чуть теплый.　

— А кто виноват? — подал голос его сосед.　

— Кто? — многозначительно, с оглядкой по сторонам переспросил третий.　

— Ну довольно, ребята, — не выдержал старший матрос Рунов. — Виноват. С каждым может случиться.　

— Действительно, хватит. Выяснили. — Это заключил Головенко. — А то можно было подумать, что не вовремя начали тренировку.　

Буквально на следующий день капитан-лейтенант Тихонов в том же кубрике наблюдал, как моряки в комплектах противохимической защиты заделывали «пробоины». Головенко и сам трудился в маске. Офицер особо подчеркнул это обстоятельство, так как, проводя занятия, некоторые старшины кубриков забывают ставить себя в условия, в которых трудятся их подопечные.　

А еще в четвертом кубрике всегда можно поучиться «техническому рукоделию», как фигурально корабельный боцман Кравченко называет изготовление всевозможных изделий из пластика, целлофана, стальных и медных выточек. Впрочем, в боцманской команде любители поделок заняты преимущественно вытачиванием наборных мундштуков и миниатюрных портсигаров. Механики же упорно состязаются друг с другом в изготовлении корабельных моделей или других предметов в колоритно флотском оформлении.　Такова бегущая по серебряным волнам меднобортная ладья, несущая, словно парус, уже упомянутый переходящий вымпел, такова настенная ажурная подвеска с маячной светящейся башенкой — рамка для стенной газеты электромеханического подразделения.　

В четвертом кубрике мне довелось увидеть авторучки с плывущей внутри наконечника подлодкой, зажигалки с контуром противолодочного корабля на их миниатюрном полированном корпусе. Кроме того, один из умельцев под строжайшим секретом показал блестящее медное кольцо с прозрачным янтарным слитком в окантовке. Повернул граненую поверхность, и тут же прояснилась миниатюрная надпись: «На верность подруге и морю».　

— Один товарищ у нас жениться собирается. Сюрприз для него, — пояснил моряк. — Старшина знает, кого касается. Сделано по его разрешению.　

Об изделиях умельцев был у меня разговор с Николаем Головенко. Явно неравнодушный к такого рода занятиям, он все же напомнил о необходимости «совершенно оправданных строгостей» в этом деле.　

— Доложи, откуда у тебя расходный материал, а уж потом приступай к художеству, — объяснил старшина. — Мы в своем кубрике избегаем каких-либо недоразумений. Практика убеждает: бесконтрольность, самотек в этом деле — явный минус корабельной боеготовности. Это не фраза — жизнь. Легко представить, что произойдет, если на всевозможные поделки пойдут какие-то запасные детали и материалы действующей техники.　

Разговор коснулся других составных боеготовности. Старшина заговорил еще увлеченней. Его речь,　к сожалению, оборвалась внезапно: Головенко извинился и поспешил в машинное отделение, уловив «непонятный» перебой в мерном гуле двигателей.

Приятно посмотреть на сияющего мичмана　Кравченко. Светлячки в прищуре глаз и частое покашливание в кулак равносильны для сведущих его крепкому рукопожатию за добротную работу по поддержанию образцового порядка на верхней палубе.　

Вон Иван Савельевич прошел на баке к самому вентиляционному грибку, что прижался к волнорезу, и достал из кармана всем знакомую курительную трубку, увлеченно глядя на занятого покраской лееров матроса Суворова. Изобретательный фотограф-любитель спешит незаметно запечатлеть боцмана рядом с тем, кому он обязан сегодня своим превосходным настроением.　

Ни для кого не секрет, что Павел Суворов — самый «трудный» матрос боцманской команды, отличился ныне не в переносном, а в самом положительном смысле.　

С самого субботнего утра, пока корабль покоился в дрейфе и все свободные от вахты члены экипажа были заняты авральными работами и стиркой обмундирования, неутомимый матрос задавал тон всем занимавшимся чем-либо по боцманской части. Большую часть этого времени боцмана не было на палубе, ион, естественно, даже не подозревал, что этот малоразговорчивый, обычно сторонящийся общения грузный матрос окажется его фактическим заместителем.

Суворов в этой роли не командовал, не подбадривал, не выговаривал… Просто все складывалось так, что в каждом деле он оказывался наиболее искусным и разворотливым. Закончив покраску обрезов или штопку чехлов, он, не теряя времени, выполнял попутную работу, заражая окружающих своей сосредоточенной деловитостью. К нему присматривались, в его работе выделяли особенно ценное, рачительное, чему постоянно наставляет всех моряков сам Иван Савельевич.　

Потом, на исходе дня, выдались часы отдыха. Многие члены экипажа оказались на верхней палубе, где по случаю особо теплой погоды разрешено было оставаться, как и во время стирки обмундирования, по пояс раздетыми. Отдыхающие загорали у обрезов, а небольшая группа подчиненных боцмана обступала извлеченную из баталерки только что надраенную штангу.　

— Приглашаю рекордсменов, — подбадривал их Иван Савельевич.　

На его приглашение один из новичков ответил жимом действительно на редкость тяжелого веса. Боцман только руками развел:　

— Поздравляю чемпиона!　

Тут в круг молча вошел сосредоточенный Суворов, поправил штангу и совершенно неожиданно с первой же попытки зафиксировал ее над головой. Мичман растерял слова