Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев
Через два часа мы отошли от пирса. На флагманском и других кораблях трепетали флаги «Счастливого плавания!». Боцман застыл в приветственной позе. На его чисто выбритом лице играли блики сверкающей палубы. Я глядел на Кравченко и уже понимал, что чувствует он в эти минуты.
В походе у мичмана хлопот не убавилось. Регулярные приборки чередовались с тренировками по борьбе за живучесть, поскольку боцман расписан командиром аварийной партии. Кроме того, Иван Савельевич нес ходовую вахту. Времени для отдыха осталось совсем мало, но и в те немногие часы его можно было видеть то в машинном отделении, то в штурманской рубке, то на ходовом мостике. Неистощимый интерес ко всему, что происходило или могло произойти на корабле, казалось, заслонил собой потребность в сне.
Наша беседа тоже ни разу не прерывалась самим Кравченко. Мы провели в разговорах не один час и оба убедились, что затронутые темы отнюдь не исчерпаны.
Меня интересовали люди. Сам мичман и его сослуживцы. Ивану Савельевичу это нравилось. Он даже всячески разжигал мое любопытство, разумеется, без умысла, а в силу особой расположенности к таким беседам и своеобразной манеры конкретизировать поставленные вопросы и уже потом отвечать на них. Так, мне несколько раз довелось услышать примерно следующее: «Что представляет из себя матрос Сидоров, потом видно будет. Поговорим, чем он хорош, чему поучиться у него можно. Грешки и прочие там завихрения за ним тоже водятся. Но опять же разобраться надо: отчего и почему они происходят».
Иван Савельевич обрисовал не менее двадцати сослуживцев. Все они оказались не похожими друг на друга, но непременно привлекательными, наделенными чем-то уважительным. «Жемчужные зерна» нашлись даже у тех, кого обычно, не задумываясь, называют «поставщиками ЧП». Я слушал мичмана и радовался его счастливой способности видеть в людях хорошее, как бы оно ни было затемнено. Особенно врезалась в память характеристика матроса Суворова, которого мичман день назад хлопотал отправить на гауптвахту «за дикое упрямство».
— То, что он необузданный, — факт. Оттого и все беды. Только никогда не соглашусь, чтобы его списали на берег, сами рассудите: сразу ли разберутся на новом месте, что происходит с человеком, откуда в нем неладное, бедовое? Тут многие тонкости важно учитывать. Ведь Суворов с младенчества без матери рос и от отца в пятнадцать лет ушел, скитался. Потом работал и большую обиду на родителя (за что — не знаю до сего дня) затаил в себе. Все самостоятельно привык делать, без напоминаний и подсказок. Если вмешиваются в работу, у него руки опускаются. Даже порывается сделать что-то наперекор. Так и вчера вышло. Сегодня же Суворов впереди всех бежит на заведование по тревоге. Сейчас он распустившиеся тросы заплетает в кладовой — порядок наводит. Сам работу нашел, без указки. Значит, за вчерашнее наверстывает, кается. Другой не сразу поймет, что к чему, а мне ясно: направить человека— выйдет толк. Суворов ведь трудовой парень.
И еще боцман приметил в нем страсть к радиотехнике. Матрос в учебники заглядывает, бывает в радиорубке. Мечтает овладеть специальностью.
— Хорошо? — спрашивает Иван Савельевич и сам отвечает: — Хорошо! Я к технике тоже неравнодушен, но отстаю от Суворова. Времени не хватает заняться хотя бы гидроакустикой или штурманским делом. Матросы-специалисты мне в учителя годятся.
И тут боцман высказывается о молодежи. Он откровенно завидует ей. При этом не только слышишь, но и видишь, что у Ивана Савельевича «душу распирает».
— Приходят на корабль люди что надо, — убеждает он, — один десятилетку, другой техникум окончил, третий в институте учится. Кибернетика или там электроника — не в диковинку. Каждый что-то смыслит и так в науку вгрызается, что тягаться трудно. Это ой как важно — имеем дело с последним словом техники. Мне скажут: не у всех молодых служба клеится. Верно. Спотыкается не один Суворов. Помню: по молодости и я дрова ломал, за что, бывало, драили, как медяшку. Отдраили, и, кажется, на пользу. Вот и сам я теперь этим методом пользуюсь. Обижается кто — поправлю. Потом перестанет.
Об обидах «кое-кого» Иван Савельевич говорит как бы между прочим. Улавливаю хитринку в его взгляде и вижу все ту же зажатую в зубах трубку. Боцман отлично знает: матросы любят его. А эта любовь дает право на гордость.
«Есть, так держать!»
Близится зона узостей. Командир корабля, поспешно поднявшийся на ходовой мостик, справляется о состоянии средств связи с машинными подразделениями и тут же — о вахте на руле:
— Позаботьтесь, чтоб у штурвала был старшина Афонин.
— Есть, — отзывается штурман.
Вахтенный офицер упреждает действия командира боевой части:
— Старшина первой статьи Афонин — в рубке.
— На румбе?
— На румбе четырнадцать градусов.
— Так держать.
— Есть, так держать! — чеканит старшина, фиксируя по компасу курс, на который лег корабль в момент команды. В его голосе задор и энергия.
Подвижность и веселость всюду сопутствуют Валентину Афонину. Он живо реагирует на все происходящее вокруг, причем его нежно-голубые глаза под сросшимися бровями обычно полны улыбчивого света. Товарищи тянутся к нему, сам же Валентин ищет дружеского общения даже в минуты раздумья.
Сегодня, до заступления на вахту, Афонин остро испытывал именно эту свою потребность. Впрочем, тогда он еще не ясно представлял, чем она вызвана. И лишь теперь, у штурвала, понял: жгучее желание побыть в дружеском кругу объяснялось приближением корабля к только что достигнутым координатам.
На карте далеко не завершенного похода он может показать участки пути и отдельные точки, где доводилось выполнять учебные задачи несколько раз. Здесь же, в лабиринте навигационных ограждений и невидимых глазу потаенных опасностей, Валентин был однажды, к тому же в самом начале корабельной службы. Он еще не был допущен к исполнению своих должностных обязанностей и только наблюдал, как управлял рулем известный всем противолодочникам мичман Тимошин. Теперь вместо бывалого ветерана старшиной подразделения штурманской боевой части назначен он, Афонин. Кто знает, как сложится переход, особенно здесь, в этом лабиринте?
Курсовая черта дрогнула и сместилась в сторону от замеченного деления на картушке компаса. Старшина отработал штурвалом. Вслушиваясь в нарастающий гул