Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

— Поздравляю, — говорит командир, — действовали согласованно, мастерски. Отправляйтесь к мичману Шарикову. Передайте: пусть сегодня же сфотографирует обоих под флагом корабля. Снимок, как положено, заверим печатью и вместе с благодарственным письмом первым катером или вертолетом отправим домой, к матери.　

— Так она, товарищ командир, еще в базе. Возвратиться из части не успела…　

— Вполне возможно. Все же для верности пошлем на квартиру. Итак, действуйте.　

— Есть, действовать, — дружно подхватывают они.　

Они устремляются вниз по трапу, а сосед-штурман вполголоса «расшифровывает» только что услышанный диалог.　

Оказывается, как раз перед выходом корабля в море к морякам приехала делегация шефов. В ее составе оказалась и Струмилина Варвара Петровна…　

— Мать?..　

— Она самая. Участница Великой Отечественной, да еще причастная к флоту, заслуженная. На встречу с ней сотни моряков собрались. С разных кораблей…　

— Извините. В клубе гавани собрались?　

— Там.　

— В день выхода?　

— За час до отдачи швартовых.　

— Все ясно. Я тоже заглянул туда по пути на корабль. Наблюдал незабываемое.　

…Заполнившие огромный зал завороженно глядели на сцену, в одну точку. В центре всеобщего внимания была пожилая женщина. Она сидела рядом с начальником матросского клуба, в парадной флотской тужурке с погонами капитана медицинской службы. Строго сидела, не облокачиваясь на покрытый бархатом столик. Под черными дугами бровей виднелись проложенные временем морщины, а из-под легкого дымчатого шарфа, прикрывающего прическу, выбивались ее седые локоны. В ровном свечении неона на тужурке женщины светились золото и　эмаль. То были награды Родины — орден боевого Красного Знамени и медаль «За отвагу».　

Матросы один за другим поднимались на сцену и подходили к трибуне. Они говорили о доблести воинов старших поколений и все связанное с собственными именами относили к будущему.　

Женщина слушала сосредоточенно. Не меняя позы, даже не пошелохнувшись, она пристально всматривалась в матросские лица, словно проверяла: все ли видят свои ближние и дальние рубежи, свою звезду, именуемую воинской славой?　

Должно быть, она не разочаровалась ни в ком. Когда женщина-капитан встала из-за стола, на щеках ее светились слезы радости.　

На балконе кто-то захлопал в ладоши и осекся — оказался в одиночестве. Наступила благоговейная тишина, в которой становятся слышными дыхание и стук сердец.　

Потом зазвучал ее голос. Грудной и чистый-чистый, как родниковая вода родной земли.　

— Дети мои, — услышали все и дружно подались вперед. — Встреча с вами, как встреча со своим флотским прошлым. Такой же юной, как и вы, я прибыла на флот и сразу пошла в бой. Верю: сбудутся и все ваши мечты, вы будете достойными своего призвания. Верю и горжусь вами.　

Она подошла к самому краю сцены и еще раз повторила: «Верю», и всем было ясно, почему женщина-мать спустя десятилетия надела флотскую парадную форму, ставшую реликвией грозовой юности.　

Когда мощные динамики оглушили зал внезапным сигналом тревоги, разом распахнулись несколько дверей, и к ним полился бурлящий людской поток.　

Женщина осталась на сцене по-прежнему строгая и неподвижная. Лишь на минуту она опустилась на стул и закрыла глаза. Когда же подбежали к ней два матроса-близнеца, женщина встала и торопливо поцеловала каждого.　

Еще мгновение — и те двое ринулись к выходу. Им, как и другим, устремленным к боевым постам, слышалось материнское: «Верю».

Старшина команды гидроакустиков Степан Грозов на койке. Рядом говор и смех — не слышит, кто-то поправил одеяло — не видит. Спит? Нет. Словно на вахте, отключился от всего, что мешает сосредоточиться. Говорят, привычка — вторая натура. Так оно, видно, и есть.　

— Отбой! — разносится по кубрику. В тусклом свете ночника — застывшими светлячками глаза Степана. Та же поза — ладонь под щекой, та же улыбка. Дневальный смотрит на старшину и понимающе кивает— выражает солидарность. Мол, знаю, дружище, заснуть не так-то просто. Когда же, если не сейчас, взвесить события прошедшего, далеко не обычного дня.　

Да, да, необычного. Сегодня случилось то, чего ждали многие сутки. Ждали не сложа руки, а напрягая мускулы, волю. Десятки раз прозвучало на боевых постах «Начать тренировки», прежде чем гидроакустики, а затем и весь экипаж противолодочного узнал о существовании фактической подводной цели. Цель была далеко, но Грозов «зацепился» за нее, став «поводырем» самого командира. Только по его докладу отдавались распоряжения, только от него　зависел исход наиболее драматических эпизодов упорной схватки.　

Есть упоение в бою, сказал поэт. Поведение старшины убеждает в этом. Грозов перед экраном гидроакустической станции жил одной страстью — держать надежный контакт с лодкой, к каким бы хитроумным маневрам ни прибегала она в своих попытках уйти от преследования.　

Глядя на старшину, дневальный вспомнил, конечно, и финал поединка.　

Цель «накрыта», корабль ложится на прежний курс. На ходовом мостике командир пожимает руку сменившемуся с вахты старшине команды.　

— Дважды поздравляю, — улыбается офицер. — Во-первых, с победой…　

Акустику не терпится:　

— А во-вторых?　

— Во-вторых, с днем рождения.　

— Как?.. Какое число сегодня?..　

— Ваше число, ваш большой день, товарищ Грозов. Славно отметили его. Слово теперь за нами.　

…Грозов снова на вахте, снова поглощен «прощупыванием» глубин. Все внимание — на экран, одна неделимая забота — поиск.　

Но вот он, уступив место старшине второй статьи Овииру, поднялся на верхнюю палубу. Поглядел на клокочущий за кормой бурун и метнул взгляд далеко-далеко, к черте горизонта. Задумавшись, не заметил, как подошел мичман Петр Сологуб, секретарь комсомольского бюро.　

— Одиночество — скверная штука, — сказал он и положил руку на плечо Грозова. — Именинника в кубрике ждут, а он прячется. Программу срывает, ужин…　

— Еще что?　

— Ничего больше. Ждем. Опаздывать не годится.　

— Организовал, значит. Ну-ну…　

— Ошибаешься, дружок. Стихия взяла верх. Я тут, к стыду, ни при чем. Каюсь.　

— Свежо предание, — подозрительно прищурился Степан. — Впрочем, ладно. Идем в кубрик, сам говорил: опаздываем.　

Пришли. Все, кто оказались в кубрике, поздравили Грозова. Получилось это так просто, по-домашнему, что Петр Сологуб расцвел от удовольствия.　

Потом сели ужинать. И снова все вышло здорово — без намека на организацию. Бачковой поставил перед старшиной «персональное» блюдо (сюрприз кока) как раз в тот момент, когда дежурный радист включил в трансляционную сеть грамзапись песни «Черное море мое». Грозов — одессит. Пожалуй, все в кубрике знают, что он частенько насвистывает ее. Радист, оказывается, тоже прослышал об этом. Вот и заулыбался старшина, радуясь песне, залетевшей в кубрик, как показалось ему, случайно, но своевременно.　

За полчаса до отбоя — еще одна приятная неожиданность.