Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

Линию горизонта в смотровом стекле пересек зубчатый контур мыса. Чуть мористее Афонин различил наклоненный течением белый шест с черным раструбом вниз, предупреждающий: «Оставь меня к югу», и настроился на выполнение командирских распоряжений о смене курса. Наставление предписывает рулевому быть в этих обстоятельствах предельно внимательным к распоряжениям с мостика, а в дополнение, как учил мичман, важно «всем существом чувствовать корабль и его пульс, знать его норов». Бывалый мичман Тимошин знал и чувствовал, это всем известно, но, помнится, даже он нес вахту в этом районе при гораздо меньшем волнении моря. Хорошо, если по прогнозу ветер наконец стихнет.　

Команды последовали одна за другой уже на траверзе мыса. Перекладывая руль, Афонин то и дело слышал запросы и предупреждения самого командира:　

— Как катится корабль? Отводить. Одерживать. Руль больше… не перекладывать.　

Но вот справа яркие створные знаки. Передний виден левее заднего, как всегда, более высокого.　

По распоряжению с мостика старшина первой статьи кладет руль с таким расчетом, чтобы диаметральная плоскость корабля оказалась на линии совмещенных ориентиров.　

Через несколько минут выход к новому створу. Чтобы не проскочить его, Афонин с учетом циркуляции перекладывает руль заранее. При сильном ветре и боковом течении он верно рассчитал, а точнее уловил на глаз, момент начала поворота, что сразу же воодушевило рулевого. «Почувствуй пульс, норов корабля», — действительно метко сказал когда-то Тимошин. Тут ни убавить, ни прибавить.　

Погода ухудшилась. Порывистый норд гнал мускулистую волну. При частой смене курсов гребни с левого борта атаковали корпус корабля под разными углами. Корабль реагировал на приступы стихии по-разному, но Афонин чутко отрабатывал штурвалом на малейшие склонения носа корабля к ветру и под ветер. Его ободряло при этом и красноречивое молчание ходового мостика. Оттуда доносились лишь распоряжения специалистам других заведований и боевых постов, что обязывало и побуждало рулевого к самостоятельным действиям.　

В прямоугольнике смотрового стекла прямо по курсу обозначилась чуть склоненная ажурная ферма с белым крестом на отчетливо красном фоне. Старшина-рулевой прочел в этом символе предупреждение: «Стою на опасности, можно меня обходить со всех сторон», и насторожился в ожидании командирских распоряжений.　

— Обойти буй слева.　

— Есть, обойти буй слева!　

Поступившая вводная явно воодушевляет Афонина. Плавно перекладывая руль, он знает, что и на этот раз ему предоставлена возможность произвести этот маневр самостоятельно. Надо постараться, чтобы все прошло лучшим образом.　

За поворотом новых знаков навигационной опасности не должно быть. Там наконец старшина сможет сдать пост очередному вахтенному матросу и заняться в кубрике подготовкой планового занятия со специалистами-новичками. Совсем недавно в штурманскую боевую часть назначены особенно дотошные молодые матросы. Им наряду с практикой обслуживания заведований подавай и теорию в любом объеме — воспримут, как должное, с интересом.　

Афонин решил, что часть предстоящего занятия он посвятит управлению рулем по створу береговых предметов с разбором ситуации завершающегося прохода узостей, когда совершенно неожиданно для самого себя ощутил нервную дрожь, передающуюся в тело снизу, с палубного настила. Одновременно отклонилась и заметалась около курсовой черты картушка репитера гирокомпаса. Что это?　

Старшина прислушался к гулу машин, подумав, что пропустил команду о смене их рабочего режима, но тут же убедился в ошибочности предположения. Загадка прояснилась после того, как с выходом на заданный курс вспененные волны перестали ухать в борт и покатили параллельно, как бы помогая кораблю быстрее выйти на безбрежный простор взрыхленной сини. В такой ситуации рыскание корабля вполне возможно, но, как не раз говорил мичман, эту аномалию должен интуитивно чувствовать только сам вахтенный рулевой. Афонин всецело занялся «настройкой» руля, ожидая, казалось, неизбежного замечания с мостика, но вместо этого донеслось распоряжение командира:　

— Сменить старшину Афонина.　

По команде «От места отойти» он направился к трапу совершенно обескураженный, пока не встретился взглядом с показавшимся на минуту командиром боевой части. Хорошо знакомым жестом штурман выразил свое поздравление с удачей, и старшина густо покраснел от неожиданности. Вот уж действительно переволновался в самые последние минуты, когда, собственно, остались позади все ожидаемые повороты и фарватеры. Случалось ли когда-нибудь вот такое с асом Тимошиным?　

Старшина спустился на открытую площадку, откуда хорошо просматривается низко осевший на ходу ют. Неослабевающий ветер, нагоняя волны, сминал бурун почти у самой кормы. Вершина обойденного крестового буя, поминутно появляясь и исчезая, заметно уходила влево, отчего мысли Афонина снова обратились к вахтенному на руле.　

— Молодец, хорошо чувствует корабль, — подумал о нем вслух. Он, насторожась, удостоверился в успешном завершении поворота и заторопился по трапу вниз, в кубрик, едва в дверях показался чей-то силуэт.

Они сидят рядом. Один — в наушниках, другой— без них, но перед освещенным экраном. Переговариваются. Приглушенные голоса поглощаются мерным гулом действующей акустической аппаратуры.　

Тот, нахмуренный, роняющий слова обиды, — самый молодой акустик матрос Иван Неверчик. Он уже допущен к самостоятельному обслуживанию заведования, но в наиболее ответственные моменты обеспечения торпедных атак действует, по существу, дублером более подготовленного матроса Павла Грачева. И сейчас, сменившись с вахты, Неверчик продолжает тренироваться под прежней опекой.　

— Надоело, — слышит его расслабленный голос Грачев.　

— А мне, ты думаешь, удовольствие?　

— О чем ты? Надоело топтаться на месте. В учебном из месяца в месяц и здесь уже несколько недель все только разбираюсь в станциях, а коснется проверить, исправить что-то вот тут, под крышкой или панелью, — сиди по соседству, наблюдай. Как это называется? А?　

— Учебой, Ваня, учебой. — Грачеву Неверчик с первой встречи пришелся по душе, поэтому в его обращении на «ты» нет и тени превосходства или покровительства. — Больше наблюдай. Уверяю: пригодится.　

— Сколько можно!　

— Сколько надо. Вот я осенью отдам честь кораблю: «Счастливо оставаться!» — а старшина Грозов даже на память в день отъезда не позволит вон те голубые коробки вскрывать. Он, пожалуй, не сомневается, что смогу устранить возникшую неисправность, но для гарантии сделает все необходимое сам. В нашем деле должна быть полная уверенность. Иначе на мели можно оказаться и даже в госпитале, как это и приключилось с Анатолием Серовым. Ты же знаешь…　

— Знаю. Жертва случая — Серов. А станцию он знал как свои пять пальцев.　

— Да? Смею уверить: гораздо хуже знал, чем думал, что знает. На этом и обжегся.　

— Ерунда.　

— А ты представляешь, как все случилось?　

— А что?　

— Ничего. А все же?　

— Просто. Спустился в шахту устранять неполадку в блоке станции, а сеть не выключил. Вернее, решил, что она