Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Ну, товарищи, кто хочет высказаться?..

– Я хочу высказаться, – сказал Николай Николаевич.

Он не пошел к трибуне, а, выйдя к рампе, остановился против Сергея. В зале вдруг стало очень тихо, и в этой тишине Николай Николаевич негромко спросил:

– Почему вы уволились из Саратовского порта, Прасолов?

– Я уволился по собственному желанию.

– В середине навигации?

– Смешной вопрос! – крикнул Сергей. – Захотел и уволился!..

– Я все равно выясню это, Прасолов. Выясню! – Николай Николаевич повысил голос – А вот к Бурлакову у меня вопросов нет. Я Бурлакова с детства знаю. И вы знаете!..

– Точно! – восторженно и звонко крикнул Вася и зааплодировал.

В зале зашумели, а к столу уже шел угрюмый бригадир плотовщиков Андрей Филиппыч. Стал рядом с трибуной, привычно расставив ноги, нахмурился.

– Трофимыча не оправдываю. Нет. Дров, понимаешь ли, много. Наломал, значит, без надобности. Солярка, значит, и матрос этот. Так. Опять же – сено. Вот главный вопрос! Моя скотина или колхозная – она все одно по несознательности жрать просит. А корма где?

– Не о кормах же у нас вопрос, Андрей Филиппыч, – сказал Пахомов. – Давай ближе к теме.

– К теме?.. – Плотовщик вздохнул, потоптался. – К теме, что ж, все ясно. Не оправдываю. Нет. Только вопрос: для кого Трофимыч старался? Для себя?..

Зал неожиданно рассмеялся.

– То-то вот и есть. Осудим мы его, конечно. И правильно. А только так скажу: если мне, не дай бог, нужда какая припрет, так я не к тебе, парень, побегу, хоть ты тут рвал на грудях тельняшку. Я к Трофимычу побегу, понимаешь ли…

Последние слова потонули в аплодисментах. Сергей уже не поднимал глаз.

– Да жук он, Прасолов этот!.. – кричали из зала.

– Ну, не скажи, похитрее: правду-матку резал – аж кровь хлестала!..

– Гнать его, сукиного сына, товарищи!..

– Врете! – вдруг выкрикнула Еленка, вскочив. – Врете вы все потому, что струсили! Вам правду в лицо сказали, а вы, тараканы несчастные, гнать за это, да? Друг за дружку стоите, друг дружку покрываете, а как чужой кто, так – вон, да? Вон?!

Она рванулась к выходу, не сдерживая слез. В президиуме поднялся директор.

– Это все – нервы, – негромко сказал он. – А вот – документы. Два письма: копии адресованы в обком и в газету «Водник». И вот что сказано в этих письмах. Первое: обман с горючим и приписка моточасов капитаном Бурлаковым. Второе: о несчастье с Федором Никифоровым. Говорится, что несчастье это произошло потому, что капитан Бурлаков не справился с катером из-за больной ноги. Поэтому автор письма требует привлечь Бурлакова к суду…

– Кем подписано? – крикнул Вася. – Кто подписал?

– Письма анонимные.

– А анонимные – так в гальюн их!..

– Тихо! – крикнул Пахомов. – Тут не орать, тут думать надо, товарищи дорогие!..

После долгих споров обоим – и Бурлакову, и Прасолову – записали по выговору, и Сергей при людях с трудом сдержал радость.

Собрание кончилось. Все повалили к дверям, шумно переговариваясь. Михалыч, Вася и Андрей Филиппыч задержались у выхода, поджидая Ивана, но он прошел мимо, остекленело глядя перед собой.

Следом спешил кадровик. Выскочил в густую темь, крикнул:

– Трофимыч!..

Иван не отозвался. Николай Николаевич догнал, тронул за плечо.

– Пройдемся, что ли? Духотища в зале-то.

Иван молча пошел за ним. Они вернулись за крайние порядки, вышли на песчаный берег. Мерно плескалась вода, на фарватере светились бакены. Тишина сонно висела над рекой.

– Брюхо болит, спасу нет, – сказал Николай Николаевич. – Будто до сих пор там тот штык поворачивают.

– Полежал бы, – глухо, без интонации сказал Иван.

– Полежал бы! – вдруг зло подхватил начальник. – Иисус Христос, миротворец чертов! По одной щеке съездили – другую подставить не терпится?

Иван сосредоточенно молчал.

– Ты где был, когда этот гриб поганый на твоем катере корешки пускал? О добре разглагольствовал? Ну-ка такого бы Сергея да нам бы под Великие Луки в сорок первом, а?

Иван вдруг глянул на него:

– Ну, знаешь, тогда…

– Шкурник он! И тогда, и сейчас. Драться надо с такими, Иван. Драться! Чтоб других не заражали. Сподличал – отвечай.

– Людям добро нужно, Николаич. Ох, нужно!

– Добро добру рознь. Твое добро Сергеев этих плодит. Сообрази… – Он вдруг глянул в темноту, крикнул: – Ну идите уж, чего крадетесь!..

Подошли Вася, Михалыч и плотовщик. Михалыч завздыхал, засуетился, заглядывая Ивану в глаза, а Вася сказал:

– Айдате к нам, Иван Трофимыч. Посидим, покалякаем, Лидуха самовар раскочегарит.

– Чего на воде-то болтаться? – забасил плотовщик. – Пошли ко мне. Телевизор поглядим.

– Самовары, телевизоры, – проворчал кадровик. – Ну, счастливо вам, мужики. А ты думай, Иван. Думай: я тебе правду сказал.

И пошел в темноту, потирая рукой разболевшуюся старую рану.

– Ну, все, Еленка, теперь – полный ход, – взволнованно говорил Сергей вечером в кубрике. – Завтра пойду к Федорову: пусть ставит на катер только нас с тобой. Кровь из носу, а должны вдвоем справиться. Должны!

– А Иван как же?

– А Иван пусть на берегу кантуется, с ним дело кончено. Пусть слесарит или в складе кладовщиком. Тут закон, Еленка, один: не сумел удержаться – падай, покуда не зацепишься.

– Хороший он человек… – вздохнула Еленка.

– Хороший человек – это еще не профессия.

Он обнял ее. Еленка посмотрела прямо в глаза тревожным взглядом, сказала тихо:

– Не надо. Иван войдет…

– Да не придет он, не жди! Он небось опять к старикам подался. И вообще забудь о нем. Забудь все. Вдвоем мы теперь. Вдвоем, понятно?

Наутро Ивана вызвали в район. Он долго ходил по инстанциям, писал объяснительные, признавал, что Прасолов говорил правду, и тут же упорно отрицал свою вину. Его пытались убеждать, разъясняли, потом махнули рукой. Велели работать, замаливать грех: с этим Иван не спорил.

С попутной машиной вернулся домой и, как было приказано, пришел прямо к директору. Долго не принимали: он курил в коридоре. Наконец пригласили в кабинет.

– А, товарищ Бурлаков. Присаживайтесь. – Директор подал руку. – Ну, какие дела?

Иван коротко рассказал. Директор кивал, не глядя. Потом спросил – вдруг, не дослушав:

– Как считаете, Прасолов справится с катером?

– Вообще-то… – Иван замолчал. Он понял вопрос, понял, что стояло за ним, понял все и сказал: – Справится, Юрий Иваныч.

– А в плавсоставе служить вам больше нельзя. – Директор вздохнул и впервые глянул на Ивана. – Извините, нельзя.

– Юрий Иваныч… – Иван встал, качнулся, уцепился за спинку стула. – Юрий Иваныч, я никогда не просил… И выполнял всегда. Благодарности имею…

– Нельзя, товарищ Бурлаков, – с ноткой раздражения сказал директор. – Я тоже подчиняюсь законам. Вот так. Идите в отдел кадров, там что-нибудь подберут. Я дал указание. До свидания. Идите.

Иван