Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
– Здоров, – сказал Николай Николаевич. – Садись. Кури.
Он ни о чем не спрашивал. Иван курил медленно, долго разглядывал огонек папиросы, стряхивая пепел в огнеупорную ладонь. Николай Николаевич терпеливо ждал.
– Уволили, – растерянно сказал Иван.
– Знаю, – подтвердил начальник. – Обижаться на это смысла нет: по состоянию здоровья тебя давно на берег списать надо.
– Берег… – Иван горько усмехнулся, прошел к окну, высыпал пепел. – Где он, мой берег, Николай Николаич?..
– Привыкнешь, Трофимыч. Ой, к чему человек привыкнуть может, это даже вообразить себе невозможно!..
– И к тому, что дома нет, тоже привыкнуть можно?
– Смотря что домом считать. Был катер домом, будет – мастерская. Или ты, может, куда еще хочешь?
– Все равно.
– Ну, коли все равно, так слушай меня. Пойдешь мастером по топливной аппаратуре. Работа чистая, тонкая. Вдумчивая работа, как раз для тебя. При мастерской каптерка имеется. Я с начальством договорился: будешь там жить. Поставишь коечку, столик…
– Хватит с меня исключений. Как все желаю. Как все.
– В общежитии сплошняком одна сезонная молодежь. Они, подлецы, по летнему времени в три утра спать ложатся. Там ты враз окочуришься, это я тебе точно говорю.
– Нет уж, Николаич, давай как все, – упрямился Иван.
– Нет места в общежитии, все, точка! – вспылил начальник. – Ему как лучше хотят, а он свое. И какой ты обидчивый, Иван!..
– Обидчивый?.. – Иван серьезно посмотрел на него, снова полез за папиросами. – Нет, Николай Николаич, на себя, на жизнь свою обижаться – это пустое. А больше мне не на кого обижаться. Да, не на кого. Все правильно. Пашу уволил?
– Уволил, – вздохнул Николай Николаевич. – Эх, признал бы ты свою вину на собрании!.. Признал бы вину, и все было бы как надо.
– Какую вину? – строго спросил Иван. – Разве ж можно людям в беде не помочь? Подлецом надо быть, чтоб не помочь.
– Эх, Иван! – Начальник стукнул кулаком о стол и выругался. – Говорил же я тебе, предупреждал. Ну, да что прожитое вспоминать…
Помолчали. Иван спросил не глядя:
– Со стариками-то как решили?
– Не решали еще. Колхозу сообщили: бригадира ихнего видел. Радуется: сенцо-то задарма получил…
В цехе Ивану понравилось: каждая вещь знала место, чувствовался порядок. Да и народ в большинстве был пожилой, степенный: на регулировку топливных насосов мальчишек не поставишь. Встретили Ивана как старого знакомого. Начальник показал что к чему, познакомил с бригадой, определил к месту.
– А жить будешь здесь, Трофимыч. – Он открыл дверь в углу, пропустил вперед Ивана. – Здесь у нас тихо: в одну смену работаем.
Комнатка была маленькой, метров шесть. В углу стоял столик, табуретка и голая железная койка. Окно, пол, даже стены были тщательно вымыты, а подоконник и рамы окрашены заново: его ждали, о нем думали, и горячая волна благодарности ударила вдруг Ивану в голову, закружила, и он поспешно сел.
– Ну, спасибо тебе…
Но в комнатке никого уже не было: начальник ушел по своим делам…
Так вот, значит, какое оно, это последнее его жилье. Ему не было тягостно от этих мыслей. Самое главное – приют этот последний теперь был у него. А значит, были и люди, которым еще нужен он, Иван Бурлаков, значит, рано еще списывать его со счетов, значит, нужно и можно жить…
Он договорился с начальником, что переедет сегодня же, а завтра с утра заступит на смену. Теперь следовало пойти на катер за вещами, и – странное дело! – он уже не боялся этого.
На выходе он столкнулся с Михалычем. Оба обрадовались встрече, долго жали руки, улыбались друг другу.
– Ах, Иван Трофимыч, родимый ты мой, все знаю, все!.. – частил Михалыч, держа Ивана за руку. – Аккурат вчера узнал, утром вчера. Прихожу на работу, а мне говорят: уделай каптерочку под жилье. Для Ивана Трофимыча, мол…
– Так это ты уделал, Михалыч?
– Да пустое это, пустое. Нюрку, старшенькую свою, вызвал: она у меня проворная. Ты на катер, что ли? Может, помочь?
– Какая там помощь, Михалыч. Пожитков – всего ничего.
– Ну, наживешь еще. А уж вечерком к нам пожалуй, Иван Трофимыч, не обидь. Ждем тебя. Харчишек жена сготовила, посидим, побеседуем. Уважь, Трофимыч.
Отказывать Иван не умел, согласился. Обрадованный Михалыч ушел, а Иван направился к причалам. Идти пришлось долго, потому что встречные останавливали его на каждом шагу, расспрашивая, что было в районе и как он теперь устроился.
Еще издалека Иван увидел свой катер, и что-то дрогнуло в нем. Оживление, вызванное новым жильем и встречами, спало, печаль с новой силой овладела им, и шел он теперь медленно и ничего уже не видел вокруг, кроме своего катера. Катер стоял на старом месте, у затопленной баржи. Людей не было видно, но когда Иван подошел ближе, то разглядел сухую сутулую фигуру на носу. Он остановился, всматриваясь, и тут только заметил, что надписи «Волгарь» больше нет, а вместо нее стоит прежняя цифра «17». И художник – теперь Иван узнал его – закрашивает на ведрах буквы и пишет по трафарету ту же цифру «17»…
Михалыч зашел в конце смены. Сколотил Ивану полочку, помог устроиться, а потом они пошли к нему. Идти пришлось долго: Михалыч жил в соседней деревне, за лесом. По дороге Иван рассказал, как из-за него Вася утопил новый мотор и лодку.
– Господи, господи, боже мой!.. – ужасался Михалыч. – Да прах с ней, с лодкой, Трофимыч, прах с ней! Ведь утопнуть мог, очень даже просто мог утопнуть!..
Ужинали за одним огромным столом все девять человек. Дети, а из шести пятеро были девочками, вели себя чинно, но не затурканно: смеялись на своем конце, что-то делили. Пузатый наследник сидел на руках у матери, сонно таращил глаза.
– Во, наработали!.. – с гордостью говорил Михалыч, оглядывая стол. – Целая бригада, понимаешь, целая бригада!
– Правда, доярки одни, – улыбнулась жена, кругло, по-волжски выговаривая «о». – Плотник у нас вот единственный.
Старшая дочка шустро двигалась вокруг, подавая еду. Девушка сияла таким запасом здоровья и силы, что Иван то и дело поглядывал на нее и улыбался.
– Выросла-то как Нюра-то, – пояснил он, поймав веселый взгляд хозяйки.
– Не говори! – засмеялся Михалыч. – Кофточки расставлять не поспеваем.
– Ой, ну зачем?.. – вспыхнула Нюра, мигом вылетев на кухню.
– В детском саду работает, – сказала мать. – Специальность имеет, курсы кончила.
– Головастая, – подтвердил Михалыч. – Дочка, поди-ко!
– Зачем? – откликнулась из кухни Нюра.
– Поди, говорю!..
Нюра, смущенно улыбаясь, вышла к столу. Михалыч налил на донышко