Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

Скандалами, жалобами и беспощадными актами за малейший простой Сергей все-таки добился своего: катер работал теперь по строгому часовому графику. И снова на всех летучках все чаще и чаще поминали «Семнадцатый», но никто уже не называл его Ивановым. Разве что неисправимые консерваторы из старых капитанов, да и то как-то походя, словно стесняясь. Но и Сергеевым катером тоже никто не называл.

– Не любят нас, Сережа, – с горечью сказала Еленка. – Бабы меня совсем привечать перестали, а мужики усмехаются.

– Нам с ними не детей крестить, – отмахнулся Сергей. – Доплаваем навигацию, снимут выговор, сыграем свадьбу, а там поглядим. Может, и подадимся отсюда: в Сибири рек много…

Он говорил о Сибири, о тамошних заработках, а Еленка ничего не соображала. Она глядела на него во все глаза, и лицо его двоилось, расплывалось перед нею, потому что слезы мешали смотреть.

Вот так он впервые сказал о свадьбе. И именно потому, что сказал вскользь, среди других дел, Еленка поняла, что это серьезно. Она удержала себя, не кинулась на шею, а, спрятав слезы, стала обстоятельно обсуждать предполагаемую жизнь в Сибири.

Она научилась угадывать его желания и хватать на лету то, что он только собирался сказать. Сергей смело нагружал ее работой, научил водить катер, посылал в диспетчерскую за нарядами или в контору с рапортичками. Вначале она очень не любила эти поручения, стеснялась, но постепенно страх перед людьми прошел, она стала держаться свободно, и Сергей не шутя утверждал, что через год сделает из нее помощника капитана.

– Главное, людей не бойся, – поучал он. – Пусть лучше они тебя боятся.

Но хозяйство все равно оставалось на ней, и обычно, сдав рапортички, Еленка бежала в магазин. Она привыкла все делать на рысях, но в то утро, завернув за угол, сразу остановилась.

Прямо на нее, тяжело ступая, старый шкипер вел на веревке рыжую телочку с белой звездочкой на лбу. Он молча, угрюмо смотрел перед собой, и Еленка попятилась, вжимаясь в стенку дома.

– Здравствуйте.

– Здорово. – Шкипер, не глянув, прошел мимо.

Но старуха остановилась. Долго жевала бледными тонкими губами, серьезно и строго смотрела на Еленку. Потом спросила:

– Чего же не заходишь-то?

– Да вот замоталась, – жалко бормотала Еленка, спиной чувствуя, что шкипер тоже остановился и тоже серьезно и строго смотрит на нее. – Вдвоем мы теперь на катере-то.

– Вышло нам решение, – словно не слыша ее, спокойно сказала Авдотья Кузьминична. – Приказано с баржи съехать и не жить там больше. А жилье наше порушат и сделают склад.

– А вы как же?

– Комнату дают. В новом доме.

– Вот такие, значит, Еленка, пироги, – сказал шкипер, закуривая. – Так что приходи на новоселье.

– А ее куда же? – растерянно спросила Еленка.

– Продавать ведем, – сказала старуха. – Да. Продавать. В комнате не поместишь.

– Зря, выходит, мы страдали на Лукониной топи, – вдруг улыбнулся шкипер. – И рад бы погоревать, да больно радостно тогда было. Больно радостно.

Он повернулся, тронул веревку, и рыжая телочка покорно двинулась за ним. Старуха пожевала губами, сказала безразлично:

– Заходи.

И пошла, не оглядываясь, а Еленка долго еще стояла у бревенчатой стены, смутно ощущая вину. Она невольно вспомнила об Иване, и реальная вина перед ним переплелась с этой виной, выросла, обрушилась на нее, разом сметая все ее личные мелкие радости и удачи. Она опустилась на пыльную траву, закрыла лицо руками: очень хотелось поплакать, но слез не было.

Просидев так с час, Еленка встала и пошла на катер. Выплакаться не удалось, и все запеклось внутри и огрубело.

На катере был Пронин. Еленка еще издали заметила его, но даже не поправила волосы: сегодня ей было не до Володьки.

– Ну почему я? – раздраженно спрашивал Сергей. – Почему водометный не послать?

– Потому что он здесь плавал, а не на водометном, – сухо сказал Пронин. – И кончай этот недостойный торг, Прасолов. Значит, гирлянды, постамент… Здравствуйте, товарищ Лапушкина.

Еленка сухо кивнула, спустилась в кубрик. Тут вспомнила, что забыла зайти в магазин, но идти никуда не хотелось. Выскребла остатки, поставила обед. Катер уже куда-то шел, что-то цеплял, Сергей привычно с кем-то собачился, а она, машинально помешивая суп, все думала о стариках и Иване, и впервые за последнее время об Иване больше, чем о ком-либо другом.

– Заболела, что ли? – спросил Сергей за обедом.

– Знаешь, Сережа… – Она поколебалась, стоит ли говорить. – Знаешь, стариков-то с баржи выселили.

– Не выселили, а комнату в новом доме дали, – весомо сказал он. – Комнату, понимаешь? Нам вот с тобой не дали, а им – дали.

– Да зачем им комната? – с тоской сказала Еленка. – Жизни они привычной лишились, вот ведь что.

– Ну, не преувеличивай! – Он отмахнулся. – Жизнь у нас одна: советская. А не кулацкая. Об этом не забывай.

– Господи, ну какая там кулацкая, какая?

– Ну ладно, хватит! – резко прикрикнул он. – Слышал я их песни и знаю, что говорю. И правильно, что хозяйство их ликвидируют…

– Нет, не правильно! – вдруг крикнула Еленка и встала. – И не кричи на меня. Не кричи, понял?..

Долгожданные слезы хлынули из глаз, Еленка ничком упала на диван. Сергей закурил, сказал мягко:

– Ладно, не обижайся. Извини. Нервы, знаешь. Наряд на завтра хороший был, да сорвался, из графика нас вышибли. – Он потоптался, не зная, что еще сказать. – Я в контору схожу, а ты побудь: плотник должен прийти.

Плотник пришел к концу смены. Еленка услышала чужие шаги, насторожилась, но он окликнул:

– Хозяин!

Поднялась в рубку, увидела сквозь стекло Михалыча и задержалась: опять судьба сталкивала ее с той, прошедшей жизнью, о которой она часто думала, но о которой так хотела забыты.

– Здравствуйте, – сказала она, выходя на палубу.

– Здоров. – Он мельком глянул, размечая прямоугольник. – А хозяин где?

– В контору ушел.

– А-а.

Он не обращал на нее внимания, продолжая обмерять толстые брусья и доски. Обмерив, достал лучковую пилу, приспособился пилить, уперев брус в носовой люк.

– Что это вы строите?

Михалыч задержал пилу, странно, боком глянул на Еленку.

– Что строите, спрашиваю?

– Постамент, – сказал он, снова начиная пилить. – Гроб на него поставят.

– Гроб?.. Какой гроб? Зачем?

– Затем, что человек здесь работал. Здесь работал, здесь и последний путь должен…

Хватаясь руками за железную стену рубки, Еленка медленно сползала на палубу. Михалыч бросился, подхватил, с тревогой глядя на ее белое, как молоко, лицо.

– Ну, чего ты, чего, а?.. Ах ты, господи…

– Он?..

– Да не он, не он, господи! Думал, знаешь ты…