Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Выпей, дочка, с нами. Как тебе есть полных восемнадцать, разрешаю.

– Не буду я. Не хочу.

– За гостя выпей. За Ивана Трофимыча. Ну-ко…

– Будьте здоровы, – снова вспыхнув, шепотом сказала Нюра, глотнула, замахала руками. – Ой, мамочки!..

Пока детей укладывали, Иван с Михалычем курили на крыльце. Сыпались с неба августовские звезды, таинственно шуршал лес, обступивший со всех сторон деревеньку. Мужчины неспешно говорили о делах, о шкипере, оставшемся на зиму без сена.

– Погоди, может, еще и добуду, – обещал Михалыч, – сделаем, может, чего, дай срок.

– Из-за меня все, вот ведь что получается, – сокрушался Иван. – Поверишь ли, идти к ним совестно. В глаза глядеть.

– Это ты зря, Трофимыч, зря. Ты тут совсем ни при чем, ни с какого боку… – Михалыч вдруг замолчал, нашел в темноте Иванов пиджак: вертел пуговицу. – Слушай, чего тебе скажу. Главное скажу: Нюрку мою видел?

– Видел. Хорошая девушка. А что?

– Ну, коли хорошая, то… – Михалыч порывисто вздохнул. – Может, породнимся, а, Иван Трофимыч?

– Как это? – растерялся Иван.

– Бери Нюрку, а, Трофимыч? Она здоровая, она детей тебе нарожает, полную избу детей. Уходит тебя, дом тебе сделает…

– Да что ты, Михалыч, что ты, погоди. В отцы ведь я ей…

– Какие отцы, какие? И не думай об этом, Трофимыч, не думай! Ты еще – ого, орел еще! Детишки пойдут – только называть поспевай.

– Да погоди, Михалыч.

– Ну, чего годить-то? Девка – как яблочко, и мастерица, и по дому, и песни играет, не хуже Еленки…

Он вдруг замолчал, точно споткнувшись об это имя. Иван вздохнул, сказал тихо:

– Вот именно, Михалыч. Именно что так.

– Да говорят, она… – Михалыч опять запнулся.

– Знаю. Все знаю: сама мне сказала. А только нет мне без нее жизни, Михалыч. Нету. Хоть и чужая она теперь, а все равно – тут она, со мной. Так что не гожусь я в женихи, друг ты мой. Не гожусь…

С ремонтом управились быстро: Сергей не вылезал из цеха, работал за двоих, исхудал, измотался, но «Семнадцатый» вступил в строй куда раньше намеченного срока.

– Ну, теперь повертимся! – радостно говорил Сергей. – Теперь, девочка, конец сонному царству!

Вертеться действительно приходилось, но Сергей был отличным организатором. Каждый вечер он надолго уходил в диспетчерскую, обзванивал участки, всеми правдами и неправдами добивался удобных нарядов и загодя составлял график. До минимума сократил простои, беспощадно строчил акты за малейшее опоздание, не стеснялся звонить и самому директору. Нажил врагов, но в первую же декаду вдвое перевыполнил план.

Случалось, что на руле стояла Еленка. Сергей настойчиво учил ее, втолковывал правила, знакомил с двигателем. Вначале Еленка боялась штурвала, от страха делалась бестолковой, но Сергей был неумолим:

– Полегонечку, девочка, полегонечку!

Теперь он все чаще называл ее девочкой. Еленке не нравилось это новое обращение: в нем не было ни ласки, ни тепла, и внутренне она чувствовала, что это – просто привычка, что таких «девочек» у Сергея было хоть пруд пруди. Но не умела с ним спорить, боялась насмешек, со страхом вспоминала его сухие, жесткие глаза, что глянули на нее в то воскресенье, когда ездили на острова. Она хотела мира, тихой семейной радости. Ей казалось, что в этом и заключается счастье, и когда Лида в упор спросила, счастлива ли она, Еленка, не задумываясь, ответила:

– Очень!

– А жениться думает ли?

– Некогда сейчас, – отвернувшись, сказала Еленка. – Вдвоем ведь работаем. И комнаты пока не дают. Вот когда дадут…

– Он так сказал?

– Сказал, – соврала Еленка и покраснела.

Они встретились у магазина. Еленка поздоровалась, хотела шмыгнуть мимо, но Лидуха так некстати завела этот разговор.

– Нет, ты не думай, он хороший, – поспешно добавила Еленка, испугавшись, что Лида правильно истолкует ее смущение. – Только трудно ему сейчас.

Лида странно усмехнулась, промолчала, и Еленка, краснея и запинаясь, стала неуклюже переводить разговор: спросила, нашел ли Вася мотор.

– Нашел, – сказала Лида. – Глубоко только: три метра с половиной. Катер нужен: с лодки его не подымешь.

– Так сходим!.. – Еленка очень обрадовалась. – Хоть завтра сходим туда на нашем…

Лида поблагодарила, но Еленка, загоревшись, обещала любую помощь, и Лидуха заулыбалась. Расстались почти как прежде, договорившись, что завтра после работы Сергей подгонит «Семнадцатый» к топлякоподъемнику.

– Никуда не пойдем! – резко перебил ее Сергей, когда она рассказала ему о встрече.

– Как же можно?.. – растерялась Еленка. – Вася ведь к нам тогда шел, из-за нас ведь все. И обещала я: ждут…

– Подождут и перестанут, – отрезал Сергей. – Пусть оформляет через диспетчерскую: дадут наряд – пойду.

– Нет, завтра пойдем!.. – крикнула Еленка. – Люди помочь просят, а ты – наряд, диспетчер!.. Пойдем, и все. Как прежде ходили, при Иване Тро…

Она вдруг осеклась, замолчала, опустила голову. Сергей молча курил за столом.

– Вот что, Еленка, – сказал он наконец, и Еленка опять увидела его жесткие, словно застекленные глаза. – Заруби на будущее: против меня ни полслова. Я здесь хозяин, я один решаю.

– А я, выходит, никто?

– А ты знай свое место! – крикнул он. – И цени его, пока я выводов не сделал!..

И опять Еленка не спала, тихо ворочалась, вздыхала. Думала, по дням перебирала всю небогатую жизнь с Сергеем, прикидывала, пыталась понять. Ничего не поняла, но то ли от усталости, то ли от жалости к себе решила, что погорячилась.

Теперь у Ивана было много свободного времени. Он привык работать от зари до зари, а здесь, на новой работе, освобождался в четыре, запирал за рабочими двери мастерской и тоскливо плелся в свою комнатку. Забот не было.

Эти длинные пустые вечера он проводил в гостях. Но к Михалычу часто ходить стеснялся, помня последний разговор и боясь его продолжения. Федор теперь с азартом чинил будильники, но лучше ему не становилось, и Иван с болью отмечал, как угасает на его глазах волжский богатырь, шутя поднимавший когда-то по восемь пудов. Все чаще ловил он на себе тоскливые взгляды Паши, ежился под этими взглядами и после подолгу не мог уснуть в одинокой комнатке: стоять бы тогда Федору на полшага правее…

Неуютно было ему и у стариков. Нет, ни в чем они не винили его, и радушие их по-прежнему умиляло старинным хлебосольством, но тревога, поселившаяся на барже, не могла не касаться его, и опять он чувствовал себя виноватым. Шкипер ходил по начальству, просил позволить дожить жизнь так, как она сложилась, но ничего не добился.

– Разберемся.

– Такие, значит, дела, Трофимыч, – подытожил старик, когда они курили на барже. – И как они там разберутся и когда – не ведаю. А ведать бы должен, потому что ежели, скажем, решат, что съезжать нам,