Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
Вальтер отчётливо ответил только на один вопрос.
— Куда мы теперь? — спросил Фефа.
Вальтер назвал место.
Фефу охватило беспокойство.
— Ты уверен, что нам туда надо?
* * *
— Борис звонил, — сказал конюх. — У них в «Золотом седле» тоже есть больные лошади. Боюсь, что это опять эпидемия.
Адам поблагодарил служащего и продолжил обход хозяйства. Оживление в конюшне было в самом разгаре. Лошади фыркали, перебирали ногами, тёрлись о барьеры, люди сновали туда-сюда. Один лопатой разбрасывал овёс в кормушке, другой тянул шланг от крана, собираясь включить воду. Адам подошёл к животным.
— Адам Фёдорыч, я хотел вас спросить…
Адам обернулся. Из проёма дверей на него смотрели тёмные глаза ещё совсем не старого человека, выделяясь на круглом добродушном лице, уже подёрнутом краснотой от привычных возлияний.
— Один день на следующей неделе? Согласен, бери, Паша, — ответил хозяин, не отрывая взгляда от лошадей. — Но с одним условием — принеси мне кусок торта с вашей свадьбы, угощу жену. Она любит сладкое.
Он с улыбкой минуту смотрел, как служащий, попросивший один день отгула, тяжело шагает между стойлами в полумраке конюшни. Паша был первым и лучшим из конюхов, кого Адам нанял на работу в своём питомнике. Незадолго до продажи хозяйства её предыдущий владелец уволил Пашу по причине, о которой Адам не хотел знать.
— Меня все устраивают, кроме него, — добавил продавец конюшни, когда они заключали контракт.
Из всех прежних работников Адам оставил одного Пашу. В посёлке хорошо отзывались об этом добродушном, общительном мужике, который ему сразу понравился, когда они встретились в поселковом кафе, выпили по рюмашке и потолковали. И с того момента Адам никогда не пожалел о своём выборе. Поговаривали, правда, о странной «манере» Паши обручаться по нескольку раз в году, а потом не жениться, что неодобрительно воспринималось народом как «дурацкая забава». Зато в уходе за лошадьми ему не было равных.
— Ты, небось, хочешь взять пятницу, под выходные, Паша? — с улыбкой спросил Адам.
Оба засмеялись, и лицо конюха залила краска.
— Да, если можно, на этот раз всё, решил окончательно, женюсь. Свадьбу сыграем через месяц.
Вот так, из месяца в месяц, приливы энтузиазма у Паши сменялись разочарованиями. Когда Адам рассказывал об этом Вере, та принимала сообщения близко к сердцу и начинала переживать, ставя себя на место несчастных, которых бравый конюх соблазнял, а потом бросал. Так и жди, что одна из них однажды явится в питомник «с пузом» и устроит скандал. Сидя на кухне за завтраком, Вера гадала: «Ну и кто это будет на сей раз? Какая-нибудь приезжая? Официантка из нашего кафе? Учительница детских классов из поселковой школы?» Ей хотелось бы ограничить круг возможных Пашиных «жертв». Так она про себя называла избранниц конюха. Но сегодня утром, глядя через кухонное окно на двор питомника, на Адама, отдававшего распоряжения, она чувствовала какое-то напряжение, и ей не хотелось думать о Пашиных «обручениях». И вместо того, чтобы, как всегда, допить свой овощной сок из маленькой бутылочки, она вылила остатки в раковину и включила радио.
— …подробности слушайте в нашем вечернем выпуске новостей, — закончил приятный женский голос в приёмнике.
Подробности Вере были ни к чему. Того, что она услышала, было достаточного, чтобы её охватило беспокойство. Зимний пейзаж вдруг навеял смутную тревогу. В дымке утреннего тумана Адам за окном показался ей недосягаемым. Но это не должно было помешать ей быстро дойти до него. По радио заговорили о лечении радикулита. Когда Вера торопливо пересекла двор, чтобы подойти к Адаму, работники деликатно отошли на некоторое расстояние.
— А может, лучше не надо…
— Не надо что?
— Не надо туда…
— Давай посмотрим!
— Чего там смотреть, Фефа. Я не хочу его в это впутывать…
— В нашем-то положении?
— Не хочу его в дерьмо макать…
— А мы сами не в дерьме, что ли?
Инстинктивно он резко дал руль вправо, и ёжик, перебегавший дорогу, остался жив.
* * *
Седой мужчина в пальто цвета кэмел, дыша себе на замёрзшие руки, чуть склонился над трупом, уносимым на потрёпанных носилках. Его уже давно перестали волновать картины насильственной смерти. Независимо от того, заставал ли он их на тротуаре перед баром в злачном квартале города или, вот как здесь, в промёрзшем дворе заброшенного дома в унылом предместье, ему было безразлично. Он уже повидал столько трупов, столько обезображенных, синюшных тел, что для него глубокая рана от бритвы была ненамного «живописней» дырки от выстрела в упор из пистолета с глушителем. Все трупы были похожи один на другой. Для него они были просто номерами лотереи, и вытянутый номер всегда оказывался проигрышным.
В чём можно было упрекать этого человека в пальто цвета кэмел? Жёлтая пресса, например, любила сравнивать полковника полиции Никифорова с одним действующим министром, говоря, что оба получили должность благодаря свирепому выражению лица. Запах мёртвой плоти гораздо больше говорил его разуму, а не его чувствам. А имя трупа всегда пробуждало в нём некое загадочное движение памяти, каждый раз, когда его вызывали на место преступления — убийства или перестрелки, его первой мыслью всегда было: «Знаю ли я его? Узнаю ли?»
В очередной раз он как будто с облегчением вздохнул и заключил:
— Марат… Марат Джаниев.
И когда он повернулся к стоявшему рядом сотруднику в кожаной куртке, то заметил, что тот, похоже, уделяет больше внимания следам крови на капоте «Мазды», чем имени, которое было произнесено.
— Хотите знать моё мнение, голубчик? — спросил он майора Мареева, повышая тон. — Так вот, они сделали это нарочно, назло мне!
А поскольку майор ничего не ответил, полковник добавил:
— Точно. Специально! Это провокация! Свинью мне хотят подложить!
Мареев размышлял, должен ли он ответить улыбкой на подобие улыбки, адресованной ему старшим по званию. И, как всегда, выбрал невозмутимость.
— Вот я и вернулся на двадцать лет назад, — продолжал Никифоров. — За два месяца до пенсии, это просто везуха!
Глядя на удаляющегося полковника, Мареев испытал неловкость, смущение, почти неприязнь.