Кровный омут - Наталия Лирон

Она ничего не ответила, только щелкнула кнопкой кофеварки.

– Кирюшку заберешь? – Я поддела ее локтем.

– Конечно, – улыбнулась она, – сегодня вторник.

Тонька последние пять лет работала дома. Она создала крохотную фирму, состоящую из нее, главного юрисконсульта и помощницы – молодой девчонки, занимавшейся бумажками. И теперь вела самостоятельно несколько некрупных компаний.

Я знала, что Кирюха с ней будет к вечеру сытый, довольный, со сделанной домашкой и сложенным на завтра портфелем.

У нее самой ни с мужиками, ни с детьми не складывалось, поэтому племянника Тонька обожала, была ему крестной и расплывалась в блаженной улыбке, если он ее называл «мам Тоня» (а так иногда случалось). И к тому же он был удивительно на нее похож. До смешного – те же рыжие вихры и карие глаза. Хотя карие глаза – от Федьки, у Тони – темнее. И ничего или почти ничего от меня.

В этом году в августе Кириллу исполнится десять. Мне не верилось – как эти годы пролетели? Ведь только-только его забирали из роддома… а вот уже какой лоботряс!

Когда я ходила беременная и выяснилось, что будет мальчик, Тонька умоляла меня назвать сына Евгением. Мы с ней даже крупно поссорились на этот счет, но я в кои-то веки была непреклонна и настояла на своем. Да и Федя сыграл свою роль, напрочь отказавшись называть сына именем моего покойного брата. Всерьез их конфликт начался именно тогда, хотя раньше, пока мы еще встречались, сестра постоянно говорила, что этот «московский приблудыш» мне не пара.

Как по ней – так мне никто был не пара…

Вечером после работы я ехала в набитом вагоне метро к родителям. Я не любила у них бывать, но хотя бы ездила, в отличие от Тоньки.

Каждый месяц я покупала им стандартный «продуктовый набор», как говорила сестра. Вот и сейчас, дотащив тяжелые сумки до парадной, я поставила их на скамейку и посмотрела наверх – на четвертом этаже висели наши пестрые занавески. Кухня.

Я вспомнила, как привела к родителям Федьку знакомиться. И как мне было неловко за них. Я откладывала это столько, сколько могла, и уже после того, как он сделал мне предложение, деваться было некуда. Помню, мама тогда спрашивала, как мы познакомились, и я сказала, что «знакомились» мы два раза.

Так, в общем, и было – я сидела в кафешке возле Русского музея, куда мы пошли с сестрой субботним весенним днем. Тоньке быстро надоело, и она умотала домой, а я решила пройтись по городу, но сначала зайти выпить чего-нибудь горячего. Я села за столик вместе с кофе и плюшками и услышала: «Привет. Э-э-э… здравствуйте… Решетникова? Соня?»

До сих пор непонятно, как так получилось, что он меня узнал, и еще менее понятно, почему вдруг решил заговорить?

– Хотел извиниться за детскую выходку, – уже потом оправдывался он. – На тех сборах я поступил с тобой гадко.

– Не то слово! – подтвердила я. – Только за что?

– Не за что, а почему… – Он тогда посмотрел на меня внимательно. – Знаешь, когда двадцатилетний дурак влюблен, ему до смерти страшно, что девчонка откажет или обсмеет его…

– Поэтому лучше обсмеять ее первому? Так, что ли? – Я была удивлена.

– Гм… типа того, – наморщил он лоб.

– Так, значит… – медленно сказала я, – двадцатилетний дурак был влюблен?

– Еще как! – Федя неожиданно покраснел.

– Интересное кино! – Я вдруг почувствовала, что мне нравится его смущать. – А что этот дурак делает в Петербурге? Если я ничего не путаю – ты ведь живешь в Москве?

Он усмехнулся:

– Дурак живет и работает в Петербурге уже год как. Переманил меня ваш город на Неве.

– Ух ты! – Я была удивлена. – И что, гм… – Я хотела сказать «дурак», но подумала, что это будет чересчур. – Ты… в смысле, кем ты работаешь?

– Я строитель, – улыбнулся Федор и тут же добавил: – Не в смысле кирпич на кирпич кладу, а инженер, который…

– Да я знаю, знаю, – я кивнула, – большой человек, в общем.

– Знаешь? – Он заинтересованно склонил голову.

– Я тоже строитель. – Было невероятно интересно наблюдать за выражением его лица.

– Ты?!

– Угу. Сметчик, – я почти расхохоталась, – представляешь?

– Нет! – Федя ошеломленно помотал головой.

Мы провели вместе целый день, до гудящих ног болтаясь по городу, разговаривали, заходили в кафешки, чтобы отдохнуть, и шли гулять снова.

Выяснилось, что фехтование он, как и я, бросил, правда на год позже, перед институтом. И так было понятно, но еще через год стало очевидным то, что никаких звезд ему не достать в этом виде спорта, а жить дальше как-то надо – поступать, учиться, получать профессию. Вот фехтование и закончилось.

Я ему вкратце рассказала о себе, что честно дважды пробовала вернуться, но перерывы были большие, а подружки-соперницы быстро ушли вперед, и, как говорится, мой поезд тоже ушел.

Мы тогда разошлись, так и не поцеловавшись, но, поднимаясь на лифте, я невольно потрагивала губы и улыбалась. А дома на меня тут же набросилась сестра, рассказывая, какая я бессовестная и как она за меня волновалась.

Снова мы встретились через пару дней, а потом еще и еще, и в конечном итоге, через без одного месяца год, я стала Перепелкина, а еще почти через год в компании Перепелкиных прибавилось – родился Кирюха.

– Ну пожалуйста, умоляю, пожалуйста, бога ради… – Тоня едва не стояла передо мной на коленях. – Пусть будет Женька, Со-о-нь, ну пожалуйста, пусть!

Но я не хотела, чтобы за именем моего сына тянулась такая история. И отказалась. Наотрез. И, кажется, именно это стало первой небольшой трещиной в нашей дружной семейной жизни, потому что с каждым месяцем, с каждым годом эта трещина становилась шире и глубже.

Я выдохнула, еще раз глянула на родительские окна и стала подниматься наверх.

– О! Привет, Сонька, проходи. А мы тебя как раз с матерью вспоминали. Думали, что-то давно не было нашей кормилицы. – Отец подхватил пакеты.

Не обращая внимания на его сарказм, я мельком оглядывала с детства знакомые стены – это было совершенно удивительно. Они остались такими же, они помнили всех нас – и Женьку, решавшего уравнения, грызшего карандаш, только-только поступившего в московский физтех, и меня рапиристкой, и Тоньку студенткой юрфака.

– Ба! – Отец повернул голову, шаря по пакетам. – Ну вот те раз! А мне? Что, даже малька нельзя было взять?

– Пап, я же сто раз говорила, что