Кровный омут - Наталия Лирон

– Максим, – она чуть толкнула отца в плечо, – что ты с утра-то уже? Не рановато будет?

– Да пошли вы все на хрен! – Папа вскочил, с грохотом отодвигая посуду. – Дуры-бабы! Дуры, как есть!

– Ой! – Мама шагнула назад, не ожидая такой реакции.

Он схватил со стола бутылку, в пару широких шагов дошел до коридора, быстро надел старые сандалии и, уже открыв дверь, гаркнул на нас:

– Треклятые дуры! Все! Из-за вас все зло в этом мире! Из-за вас!

Он хлопнул дверью так, что старый косяк надсадно всхлипнул, а из угла посыпалась штукатурка.

Мама поморгала плаксивыми глазами, переводя взгляд с меня на Тоню и обратно:

– Что? Что опять? Что случилось?

Тоня оглядела ее с ног до головы – постаревшую, худую, в нестираной ночной сорочке:

– Иди ложись спать. Я тебе таблетки дам.

– Все нормально, мам, – я взяла ее за руку и посмотрела на сестру. – Да погоди ты! Может, позавтракаешь? Давай я тебе хоть бутерброд сделаю.

– Гм… не хочется, – мама закивала головой, – потом, может быть. Пойду полежу. Просрали квартиру, как есть просрали. Теперь-то что уж…

О какой квартире она говорит?

– Давай-давай, – сочувствие из Тонькиного голоса исчезло, – и таблетки выпить не забудь. И побольше, чтобы подольше проспать.

Мама этого не заметила. Склонив голову, она пошла обратно в комнату. Затем остановилась и обернулась:

– А чего отец-то?

– А дурак потому что, – как само собой разумеющееся, сказала сестра.

Мама поджала губы, но ничего не ответила, просто пошла обратно в комнату. И когда она скрылась за дверью, я уставилась на Тоню:

– Может, ты мне все-таки объяснишь, что происходит? Ты никогда так с родителями не разговаривала!

– Так у нас брат никогда и не погибал, – огрызнулась она и вздохнула. – Ладно, ерунда это все, забудь. Ты правда хочешь остаться?

– Да, – я с удивлением пожала плечами, – а что тут странного?

Мы так и стояли на кухне, не садясь за стол и не двигаясь с места. На столе, который показался мне каким-то липким и чужим, в тарелке все еще лежали куски подыхающего сыра и колбасы, валялись крошки и воняли размазанные пятна водки.

– Ну, удачи! – Она тряхнула рыжими локонами. – Наивняк. Думаешь вернуться в фехтование? Давай-давай. – Тоня чуть закусила губу. – Хотя, может быть, именно это тебя и спасет. Где бы мне такое фехтование взять? – Она огляделась вокруг. – Два дня. Всего два дня, и я уеду отсюда. И, надеюсь, никогда не вернусь.

– Тонь, – мне стало жаль ее. Я вдруг поняла, что за этой злостью кроется столько боли. – Ты хоть это – звони, что ли. И пиши и… я не знаю, что в таких случаях говорят. Как я тут одна останусь?

– Так поехали со мной. – В ее глазах снова появилась надежда. – Я и Жеку звала, – она сжала челюсти, – да что теперь. Что уж теперь… но тебе же необязательно тут киснуть.

– Знаешь, – я почувствовала, как в горле растет ком, – я иногда хочу его окликнуть, что-то спросить или сказать… а его нет. Помнишь, как он, маленький, носом шмыгал все время?

– А мама ругалась, – тут же продолжила она. – И все время ручки с карандашами жевал. Они и сейчас все покусанные.

– Ага, – усмехнулась я, не замечая, как по щекам потекли слезы, – так его улыбки не хватает и взгляда исподлобья.

– Все, Сонь, хватит, – резко оборвала она меня. – Хватит, иначе я не выдержу. – Она чуть покачнулась и сделала пару шагов в направлении комнаты. – Пойду собираться. Сегодня и завтра напросилась переночевать у ребят в общаге, чтобы не оставаться тут. А то я с ума точно сойду.

– Кошмар, – я прислонилась к стене, – не могу поверить, что ты вот так просто уезжаешь.

– И я не могу, – откликнулась она. – В последние десять дней вообще поверить не могу. Кажется, что вот-вот, и проснусь. – Тоня покачала головой. – Скорей бы уж. Ладно. Может, тебе станет веселее от того, что теперь эта комната будет целиком и полностью твоя.

– Не станет, – я пошла за ней. – Тебе помочь?

– Достань наш самый большой чемодан с антресолей, – она указала на нишу под потолком и направилась в комнату.

А я пошла обратно на кухню за табуреткой.

Десять лет назад

– Кирюш, давай быстрее, не копайся! – заглянула я в детскую. – Ну конечно!

Он сидел на кровати, натянув одну штанину, глядел в окно и почесывал затылок.

– Кира! – Я повысила голос. – Ну пожалуйста, котя, давай сегодня обойдемся без опозданий, а то перед учительницей уже неудобно.

– Ага, – он кивнул и сделал вид, что ускорился.

– Через две минуты завтрак, – объявила я, выходя в коридор. Стукнула в дверь второй спальни. – Ты просила разбудить в половине, – я на всякий случай глянула на часы, длинная стрелка замерла на шести, – сейчас половина.

– Спасибо! – донеслось из комнаты.

Я кивнула и пошла на кухню.

Муж стоял, опираясь на подоконник, спиной к холодному окну, в наушниках и пялился в маленький телик над холодильником.

Когда я вошла, он протянул мне чашку с кофе и стащил один наушник:

– Сливки я не добавлял.

Я улыбнулась:

– Спаси-и-и-бо… Ты такой у меня хороший!

Ощущение тепла и уюта разлилось внутри, я прислонилась к его плечу.

– Я раритет. – Он посмотрел на дверь: – Как там, горгона Медуза соизволит вставать?

– Ну, Федь… – теплое чувство вмиг улетучилось. – Может, вы уже наконец помиритесь?

Надоели их вечные перепалки, сил нет. Уже все сто раз было говорено и переговорено. И с ним, и с ней. Мы уже и разъехаться пробовали, но никак не получалось. Состояние перманентной «холодной войны» и не слишком теплого перемирия сменяли друг друга с завидным постоянством.

Он чмокнул меня в нос и пошел в комнату сына.

Открылась дверь другой спальни, из которой появилась заспанная Тоня:

– Бодрое утро! – Она в халате прошествовала в ванную и уже оттуда довольно громко спросила: – Многоликий Янус уже укатил на работу?

– Тонь! – резко крикнула я.

– Еще нет, – отозвался из детской Федор.

Тоня тут же метнулась туда.

Я закатила глаза и направилась следом, по дороге слышался голос мужа:

– И тебе, дорогая, доброе утро.

– Кирюш, все хорошо? – спрашивала сестра, полностью игнорируя Федора.

– Ага! – крикнул он. – Папа помогает мне одеваться.

Через минуту они оба объявились на кухне, и Федя тут же сказал:

– Всем до вечера, я пошел.

– Пока, – подмигнула я ему.

Он чуть повозился в прихожей и лязгнул дверным замком, уходя.

– Тонь! Ну сколько можно, честное слово! – я укоризненно глянула на сестру.

За окном колыхалось серыми тучами оттепельное январское утро. Отгремели новогодние, и,