Кровный омут - Наталия Лирон

– Все, все, – он замахал на меня руками, – хватит меня воспитывать, слышишь? Забыла, что это я твой отец, а не наоборот? Я же не алкаш, в самом деле! Я, между прочим, на работу хожу!

Пахло грязной закисшей тряпкой и липкой клеенкой, покрывавшей стол.

– Что вы тут ругаетесь? – В кухню вошла мама, она была в ночной сорочке и накинутом сверху халате. Жирные волосы бесформенно свисали немытой и давно не чесанной паклей.

– Да эт-то мы так…

Я закатала рукава и встала к раковине:

– Вы хоть это… посуду мойте иногда.

– Ох, вечно ты нас поучаешь, – мама обиженно выпятила нижнюю губу, взяла пакет с сушками и пошла обратно в комнату.

Я достала из пакета новую купленную губку, выбросила гнилую тряпку и начала мыть посуду.

Глядя на маму, я подумала, что для слабых горе становится броней – защитой от мира, в котором умирают твои дети. Потому что, когда ты счастлив, всегда есть риск это счастье потерять, а когда и так горюешь – куда уж дальше. Дальше несчастья упасть невозможно.

Я оглядела ее еще раз, оглядела кухню. Даже не верится, что когда-то тут было тепло и уютно. Пахло пирогами и росли трое детей.

Сейчас тут жили спивающийся алкоголик и несчастная растолстевшая баба, с утра до вечера тупо смотрящая сериалы.

После посуды я отдраила заскорузлую плиту и подумала о том, что в следующий раз надо вызвать клининг, а не самой упахиваться. Пусть заодно и окна помоют, и пол. Сейчас мне этого делать не хотелось.

– Ладно. – Я вышла в прихожую и взяла свою сумку. – Мне пора.

– Хоть бы посидела с нами… – донесся из комнаты обиженный голос мамы. – Понятно, у нас тут не хоромы, а все тот же поганый хрущ.

Опять она взялась за свои причитания! Сколько раз я уже от нее слышала про «старый хрущ, в котором они и помрут».

– Мне еще на другой конец города тащиться. – Я уже надевала пуховик. – Не обижайтесь, в другой раз.

Мне всегда было душно и тесно у них, и поэтому я старалась не задерживаться. Тяжко видеть, как те, кто когда-то был тебе близок, проваливаются в мутную трясину все глубже и глубже… и ты не в силах им помочь.

– Эх… – вздохнула мама, выходя в прихожую. – Ты заезжай.

– Угу, – кивнула я. Мне не хотелось ее обнимать. – Пока, пап, – заглянула я в кухню.

– Пока, – буркнул он в ответ.

– Мам! – Кирюха выбежал меня встречать, – Мам, мам… а мы с теть Тоней сырники делали. И я тоже делал. И жарил. Сам!

Я быстро разделась, присела и обняла его крепко:

– Ты мое чудо расчудесное!

И вдыхала его теплый детский запах с примесью сырников.

– Рыжик ты мой рыжик, – я поцеловала сына в нос, – давай я помою руки, и будем есть ваши волшебные сырники. Папа дома?

В прихожую вышла Тоня, а следом за ней и Федя. У обоих были хмурые лица – явно переругивались.

– Вижу, что все в сборе, – я посмотрела на них многозначительно. – Ужинать будем или как?

– Будем, – Тонька спокойно улыбнулась, глядя на Кирилла. – Да?

Он кивнул:

– Я уже ел, но еще съем – так вкусно получилось!

– Я не голодный, – Федя чуть дернул подбородком.

И сразу стало понятно, за кем осталось последнее слово в их споре или ссоре. Я вздохнула и закатила глаза – так надоели их вечные перепалки, которые, кажется, становились все более острыми и ядовитыми.

Ближе к ночи к нам в спальню забрел сонный Кирюха и объявил, что не может уснуть.

– Мам… – Он поднял на меня просительный взгляд.

– Ну, пойдем. – Я чувствовала через пижаму его детские плечики. – Пойдем.

Это была наша с ним тайна. Когда ему совсем не спалось, я брала его на руки и пела песенку, под которую он засыпал, когда был совсем маленьким. Ему было неловко – в свои десять он считал себя большим, «почти подростком», и стыдился того, что иногда просится «на ручки» и спеть песенку.

Я аккуратно усадила его к себе на колени, склонила голову на плечо:

– За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок, там за окном морозная, темная ночка звездная… Те-о-мная ноч-ка зве-о-о-о-здная.

Он привычно потерся носом о мою ключицу, устраиваясь удобнее.

Я легко его поглаживала и чувствовала, как его тело потихоньку обмякает у меня на руках, расслабляясь. И радовалась тому, что пришел он за успокоением ко мне, а не к Тоне.

На следующий день с самого утра зарядила метель, и до работы я добралась белым кульком, припорошенным с головы до пят.

Уселась в свой уютный угловой закуток, обнимая ладонями теплую чашку, и, как только открыла рабочую почту, затрезвонил мобильник.

Хм… странно, Вичка.

Мы с ней не разговаривали уже, наверное, лет сто.

– Привет, подруга. – Я встала и пошла в вестибюль, увидев, как коллеги навострили уши. – Как дела?

– Привет. – Я чувствовала по голосу, что она мне рада. – Да все то же, все так же, все там же.

Она теперь работала вместе с Вадимом Петровичем – тренировала подрастающих фехтовальщиков, но в последние пару лет уже скорее не вместе, а вместо.

– Сонь, у тебя как со временем к концу следующей недели?

– Гм… а что?

– Все ж забывчивая ты клуша, – Вика выдержала паузу, – день рождения у Петровича, Сонь! Шестьдесят пять лет! Собираю вот народ на вечеринку.

– Слушай, точно! – Мне было неловко, что я забыла. Петрович, Петрович… как же время-то летит! Тебе помощь какая-то нужна? – спросила я бывшую подругу по команде.

– Сонь, можешь обзвонить человек десять? Только наших, больше никого, а я тогда буду возиться с теми, кто помоложе.

– Скидывай информацию, обещаю все сделать сегодня-завтра, – мне приятно было ей помочь.

– Супер! – Вика оживилась. – Тогда жди эсэмэску.

– Хорошо, пока, подруга.

Мы отключились.

Кому-то я дозвонилась сразу, кому-то оставила сообщения, а выйдя на обед, дозвонилась тому самому Сереге, с которым мы тискались далеким летом под крышей железного мухомора на пляже.

– Здравствуйте, мне нужен Сергей Рамарь.

– Добрый день, – ответил низкий мужской голос, – это я.

– Надо же! – Я его совершенно не узнала. – Привет. Это… ты меня не помнишь, наверное. Соня Пере… Решетникова.

– Сонька! – радостно воскликнул он. – Привет! Рад тебя слышать! Сколько ж лет прошло… Как сама? Как поживаешь?

Я