Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Проклятый дождь не переставал стучать в окно комнаты. Адам открыл глаза. Если до сих пор он держал их закрытыми, то по привычке. На самом деле ему не спалось. Он лёг рано, надеясь, что, как обычно, сон нагонит его часам к десяти, но то был необычный вечер необычного дня, и сон не шёл.

Вчера вечером после ухода полицейских Вера разожгла камин, приготовила чай и подала нарезанный хлеб, масло и мёд. Свой кусок он не доел, а она вообще не притронулась к еде.

— Уж больно они уверены в себе, с ума сойти, — заметила жена, следя глазами за экраном телевизора, который они включили без звука, пытаясь заставить себя проглотить кусок хлеба с мёдом.

— Это ты о молодом?

— Да оба хороши.

— Молодой просто рисуется, а вот старый во всём разбирается.

— В чём же это?

— Да во всём. Всё понимает. Старая лиса.

— Можно подумать, он тебе понравился.

— Нет, конечно. Но я его хорошо помню.

Вера не стала продолжать разговор.

Последние три часа Адам не переставал думать о Вальтере. Вспоминал, как в Москве они с ним никак не могли взять в толк, то ли братья Джаниевы их преследуют, то ли они Джаниевых. И сейчас уже хотелось выбросить это из головы, не вспоминать. Больше помнились ранние утра, когда они с Вальтером сиживали где-то в углу кафешки и, ещё не совсем проснувшись, строили планы на будущее, вдыхая запах карболки, идущий с мытых полов, и крепкого кофе. Адам думал о выборе, который он сделал, и о том, почему он его сделал. И почему этот выбор не вязался с таким человеком, как Вальтер.

— Куда приятнее, когда спать нам мешает кобыла.

Опершись на руку, Вера пристально смотрела на мужа. Он кивнул в знак согласия. Их лица почти касались друг друга. Он думал о том, что любовь — это прежде всего желание спать с тем, кого любишь, и находить его рядом каждое утро и каждый вечер, в начале и в конце путешествия под названием жизнь, в котором всё равно остаёшься одиноким, безнадёжно одиноким.

— Я догоню тебя прямо в аэропорту, — мягко сказал он. — До этого мне надо кое с кем повидаться.

И поскольку он чувствовал, что жена на него смотрит и что в её взгляде смешались тревога и упрёк, добавил:

— По-другому я поступить не могу, Вера. Ты уж прости.

Выждав секунду, она ответила:

— Я тоже не могу иначе, Адам. Ты уж прости.

И каждый окунулся в свою ночь, но сон проигнорировал их обоих.

У Арслана Джаниева, похоже, имелся целый ассортимент домашних халатов. Тот, в который он облачился этим утром, пестрил зелёными и красными китайскими драконами на шёлке цвета лимона. Сидя в одном из своих причудливых оливковых кресел, отвечающих тону обоев, он хмуро поглядывал на стоящего перед ним визитёра.

— Ты меня обидишь, Адам, если будешь продолжать. Чтобы я ввязывался в подобную фигню?!

Адам не захотел присесть. Ему и приходить не хотелось, но, как он сказал Вере несколько часов назад, по-другому он поступить не мог. Каждая улица, каждый перекрёсток и поворот, приближавшие его к Арслану Джаниеву, наполняли его странным чувством, похожим на то, когда в темноте кинозала пробираешься от своего уже занятого места в последнем ряду к свободному в первом и по мере приближения экрана увеличиваются подробности и звуки происходящего, и ему казалось, что его вот-вот раздавят тяжёлые воспоминания о днях, когда у него были только друзья и не было врагов. Да, среди друзей первым был Вальтер, которого уже нет. А поганый Арслан всё продолжает делано возмущаться, поигрывая красным тапочком на мыске своей белой ноги, неприятно выглядывающей из-под халата.

— А ты чё себе вообразил? Я в грязные делишки своего братца не вникаю… между нами говоря, мне плевать на этого болвана. Не моя вина, если он связался со всеми этими отморозками, которые шастают повсюду… Ты ведь знаешь Марата…

Лицо Арслана выражало возмущение одновременно с липкой жалостью. Адам не знал, куда направить взгляд — на оливковые обои, уродские картины, столики и тумбочки, блестящие лаком, тяжёлые шторы странного цвета — его от всего здесь воротило. Есть люди, которых нельзя представить, какими они будут в старости. А есть другие вроде Арслана Джаниева — трудно увидеть его ребёнком. Уже в тридцать он носил приталенные двубортные костюмы и галстуки ярких расцветок.

Монолог хозяина продолжался:

— Ты видишь меня в моём нынешнем положении, имеющего дела с этими уродами и жалкими му…ками, как твой Фефа? Надеюсь, Вальтер не потянул тебя за собой, по крайней мере…

Вальтер…

Адам снова увидел лицо, тело и первый ком земли на своей лопате. И ничего не ответил.

— Послушай, Адам, — решительно заявил Джаниев, разжимая скрещенные ноги, — делай как я с братом, плюй на всё и разотри! Забудь! (Он встал, шурша шёлком халата.) Мы с тобой из другого теста, другой породы! Мы выше всего этого, разве не так? Даже если когда-то и были на ножах… друг против друга…

При последних словах Адам напрягся, и Арслан это заметил, мотнул головой и, изображая сожаление, сказал:

— Бля буду, Адам, не знаю, кто навёл моего брата. И посему, прости, никак не могу тебе помочь найти этого придурка Фефу, извини, брат.

И как бы в тон ему вся комната вдруг запахла и зазвенела враньём.

— Это к счастью, — сказал Адам, — а то меня стошнит.

Выходя из комнаты, он едва сдержался, чтобы не двинуть ногой по одной из тумбочек.

* * *

Рука с коротко стриженными, не обгрызенными, но обведёнными чёрным ногтями растолкала Фефу.

— Давай вставай!

Он приоткрыл глаза и уныло взглянул на парня примерно того же возраста, с квадратным лицом и лоснящейся кожей. Курчавые волосы, раздавленный нос боксёра, тяжёлые веки, торчащие уши. Далеко до красавца. Угол левого глаза над бровью перехвачен полоской лейкопластыря розового цвета.

— Привет, Гоша! — недовольно пробурчал Фефа, проводя рукой по волосам.

У него болело всё тело, а от долгого сна свело рот, не говоря уж о том, что ему страшно хотелось есть.

— Давай-давай же, блин, поднимайся! — требовал Гоша. — Какого чёрта ты тут ошиваешься?

Вместо ответа Фефа издал короткий смешок, глядя на лейкопластырь.

— Чё? Ещё нокаут схлопотал? — с ухмылкой произнёс он.

— Да ладно, ладно. Фигня! — отмахнулся Гоша. — Давай-ка лучше сваливай поскорее.

Фефа спустил с кровати на пол ноги, затёкшие в кроссовках.

— Какой неласковый приём! — снова ухмыльнулся он. — Не дрейфь, Гоша, спокуха! Скажи