Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Президент Эйзенхауэр выслушал наши доводы. На тот момент нам разрешили продолжать работу.
Через несколько месяцев я стал серьёзно тревожиться за будущее Ливерморской лаборатории. Осенью 1957 года советский спутник «Спутник» промелькнул в небесах, и американцы внезапно увлеклись космической эпохой.
После запуска «Спутника» нам следовало удвоить усилия, чтобы обеспечить безопасность свободного мира. Но мы почти ничего не сделали. Мы расширили ракетные работы и наконец создали у себя значительную космическую программу. Некоторые оборонные ассигнования, урезанные под предлогом «экономии», вернули в бюджет. Но в разработке ядерного оружия появились признаки грядущего замедления.
Стране действительно было необходимо активнее исследовать космос ради мира и безопасности. После того как Советский Союз первым вышел в космос, Соединённым Штатам необходимо было создать эффективную космическую программу. Но пренебрегать быстро развивающейся атомной энергетикой, особенно разработкой ядерных взрывных устройств, казалось мне непродуманным и опасным.
И всё же пренебрежение ядерными программами, начавшееся после запуска «Спутника», было понятно. Перед нами возник новый космический вызов, захвативший воображение общества. Мысль о человеке, летящем к Луне, была новой и волнующей. Ядерные взрывные устройства вдруг стали вчерашним днём. Людей завораживала привлекательность космоса. Ядерное оружие казалось немодным и отталкивающим.
Герберт Йорк, прекрасно руководивший Ливерморской лабораторией, отправился в Вашингтон, чтобы посвятить себя своей давней мечте — освоению космоса. Вскоре его назначили заместителем министра обороны по исследованиям и разработкам. Я попросил Эрнеста Лоуренса, общего директора Радиационной лаборатории Калифорнийского университета, возложить на меня руководство ливерморским филиалом. Ещё за несколько месяцев до этого я рассчитывал заниматься только сугубо техническими проектами. Но под руководством Лоуренса я почувствовал, что в опасный период, когда общественный интерес к ядерным проектам и поддержка нашей работы угасали, могу внести в Ливерморе важный административный вклад.
Лоуренс обещал полностью меня поддержать, и я взялся за необычную, трудную и важную работу. Я надеялся пробыть директором Ливерморской лаборатории лишь год — год, который, как мне казалось, станет решающим для дальнейшего укрепления обороны нашей страны. Затем, думал я, руководство лабораторией примет Марк Миллс, а я вернусь к науке. Но этим планам не суждено было осуществиться.
В апреле 1958 года Миллс работал на Тихоокеанском испытательном полигоне. Приближалась новая серия испытаний, и он участвовал в важных приготовлениях. Вечером 7 апреля ему понадобилось перебраться с одного острова архипелага Эниветок на другой, и он запросил вертолёт. Погода угрожала испортиться, но никто не подозревал о настоящей опасности. Вертолёт считался надёжным.
В кабине вертолёта вместе с Миллсом летели молодой физик доктор Гарри Келлер и врач ВВС полковник Эрнест А. Пинсон. В кабине пилотов находились два лётчика. Вертолёт летел низко у края лагуны, когда его застиг шквал. Машина рухнула в воду глубиной около двух с половиной метров.
Оба пилота благополучно выбрались. Пассажиры оказались заперты в кабине.
Полковник Пинсон смог держаться на плаву и дышать в воздушном пузыре, образовавшемся под потолком кабины. Затем он ногой выбил окно, выбрался наружу и присоединился к пилотам. Сразу же после этого страшного происшествия он вместе с ними вернулся спасать друзей из кабины.
Они нашли Гарри Келлера без сознания. Его вытащили из кабины и в темноте, на корпусе вертолёта, начали делать искусственное дыхание. Келлер перенёс пневмонию, но через несколько недель выздоровел.
Полковник Пинсон и оба пилота тщетно искали Марка Миллса.
Несколько часов спустя прибыла спасательная команда и обнаружила его мёртвым, всё ещё пристёгнутым к сиденью.
Смерть Марка Миллса стала страшным ударом. На следующий день я принял руководство Ливерморской лабораторией. Я чувствовал себя одиноким и потерянным. Я рассчитывал, что мы с Миллсом возьмёмся за эту работу вместе и вскоре он полностью примет на себя ответственность.
Но и после смерти Марк Миллс оставался могучей силой, помогавшей сплачивать Ливерморскую лабораторию, поддерживать дружескую атмосферу и добрый юмор. Миллс обладал мягким и ровным характером. После его смерти учёные Ливермора словно заключили молчаливый сговор: лучший способ сохранить среди нас память о Марке Миллсе — подражать ему.
Постепенно становилось всё яснее: испытания 1958 года будут последними — по крайней мере, на долгое время. Советский Союз усилил пропаганду за прекращение ядерных испытаний. Администрация Эйзенхауэра, казалось, всё больше интересовалась ядерным разоружением. Герберт Йорк совершенно недвусмысленно сказал мне, что серия испытаний 1958 года станет нашим последним шансом добиться экспериментального прогресса. Я был ему глубоко благодарен за это предупреждение. И в то же время мне было чрезвычайно горько обнаружить, что он не помогал нам бороться за дальнейшую разработку ядерных взрывных устройств. Это резко отличалось от его прежних слов и поступков. Я так и не смог понять его причин.
Ливерморская лаборатория приложила выдающиеся усилия, чтобы извлечь максимум из этой последней возможности для экспериментального прогресса. В напряжённые месяцы перед тем, как осенью наконец вступил в силу мораторий на испытания, нас ждало немало сюрпризов. Одни обернулись разочарованием, другие превзошли самые оптимистичные ожидания. Приходилось в последний момент вносить изменения. Иногда приходилось действовать наугад.
Разработчики наших ядерных устройств — Джон Фостер, Карл Хаусман и другие — добивались включения в серию 1958 года как можно большего числа экспериментов. Заместитель директора лаборатории Кеннет Стрит в лихорадочной спешке вместе с Дуэйном Сьюэллом, олицетворявшим здравый смысл в нашем коллективе, планировал испытательную программу: внести в неё всё возможное, а затем добавить ещё немного. Наконец Джеральду Джонсону предстояло сначала на Тихом океане, а потом в Неваде воплотить эти планы в жизнь.
Когда всё закончилось, когда серия экспериментов завершилась и в последний день октября вступил в силу мораторий на испытания, в Ливерморской лаборатории не осталось никого, кто мог бы продолжать этот убийственный темп. Многие сотрудники неделями без перерыва работали по двенадцать часов в день. Семьи месяцами были разлучены. Но операция завершилась без происшествий, а её общий результат обеспечил дальнейшее развитие всё более успешной программы Ливермора.
Усилия сотрудников Ливермора в критическое лето и осень 1958 года были невероятны. Благодаря их самоотверженному труду наша страна сегодня стала сильнее, и у нас появилось немного больше времени подготовиться к трудному будущему.
Пока летом 1958 года в Ливерморе кипела работа, в Женеве собралась международная Конференция экспертов, чтобы рассмотреть техническую возможность контроля за мораторием на испытания. Эрнеста Лоуренса пригласили участвовать. Здоровье его было неважным, и он знал, что напряжение и