Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

Участвуя в переговорах в Женеве всего две недели, Лоуренс тяжело заболел. Он пытался остаться, но здоровье не улучшалось. В опасном состоянии он вернулся домой.

Мне очень хотелось его увидеть, но важно было не беспокоить его. Наконец мне разрешили ненадолго навестить Лоуренса, предупредив, что серьёзных разговоров следует избегать. В больнице Пало-Альто он был весел, и мне было почти легко последовать советам врачей и непринуждённо побеседовать с ним о приятных вещах. Но в какой-то момент он изменил тон. Было ясно, что он хочет сказать нечто важное.

Нарушив прямой запрет врачей, Лоуренс коротко заговорил со мной о делах. Он рассказал о Гарольде Брауне. По его словам, Браун великолепно справился с работой в Женеве. Он умел выбирать нужный тон в этих трудных переговорах: с тонким дипломатическим чутьём бывал то умеренным, то резким, то решительным. Он был лучшим защитником нашего дела. Лоуренс знал, что я ищу преемника на посту директора Ливерморской лаборатории. Он убеждал меня оставаться на этой должности как можно дольше. Но также сказал: когда я захочу передать ответственность другому, кандидатуры лучше Гарольда Брауна мне не найти.

Через несколько недель после этого разговора Лоуренса не стало. Он истощил себя сверх всякого предела. Он открыл широкую область науки, построил великолепную лабораторию и помог другим продолжить его дело. Он отдал жизнь науке и своей стране.

Я проработал директором Ливерморской лаборатории более двух лет. Это были самые напряжённые годы моей жизни. Во многих отношениях они были и самыми плодотворными; удовлетворение мне приносили человеческие успехи и развитие молодых людей вокруг меня.

Сама лаборатория росла. Численность сотрудников приблизилась к четырём тысячам, расширились и направления научной работы. Помимо разработки ядерного оружия, крупные подразделения лаборатории пытались управлять термоядерными реакциями, работали над ядерными ракетами, планировали мирное применение ядерной энергии и вели другие проекты.

Но, хотя Ливерморская лаборатория разрослась, она не стала неповоротливой. Её структура оставалась сплочённой, и во многом это было заслугой Кеннета Стрита — чрезвычайно добросовестного и энергичного человека, во время войны служившего лётчиком-истребителем, после войны преподававшего химию, а затем ставшего заместителем директора Ливерморской лаборатории. Он мечтал вернуться к студентам и исследованиям, но сперва хотел заложить прочный фундамент организации лаборатории. По предложению Стрита мы передали лабораторию в ведение шести заместителей директора, каждый из которых отвечал за определённые направления работы. Раз в неделю они собирались и совместно принимали общие решения. Так администрация не становилась громоздкой, а Ливермор оставался живой и сплочённой организацией — чем-то гораздо большим, чем простая сумма её частей.

Опасения, что создание второй лаборатории оружия подорвёт моральный дух учёных Лос-Аламоса и, возможно, даже замедлит ядерный прогресс, так и не оправдались.

Первую водородную бомбу разработали и усовершенствовали в Лос-Аламосе. Её успешно испытали как раз тогда, когда создавалась новая Ливерморская лаборатория. А всего через три года после основания лаборатории оружия в Ливерморе молодые физики, собравшиеся в Калифорнии, внесли существенный и важный вклад в разработку лёгкого ядерного оружия.

Сегодня лабораториями в Лос-Аламосе и Ливерморе управляет Калифорнийский университет по контрактам с Комиссией по атомной энергии. Две лаборатории постоянно помогают друг другу, обмениваясь информацией, но дух дружеского соперничества подталкивает сотрудников каждой из них к лучшей работе. Это состязание идей, а не борьба за славу. Не имеет большого значения, какой из двух лабораторий припишут великие достижения. Важно лишь, чтобы каждая работала как можно лучше, а вместе они делали достаточно.

Когда две крупные лаборатории соперничали идеями, укрепляя Соединённые Штаты, я всё больше убеждался, что пора оставить пост в Ливерморе. Высокий уровень моих коллег в Ливерморской лаборатории убеждал меня, что моя работа директора не незаменима. Десятилетиями я считал себя прежде всего учёным и преподавателем, а не администратором. Почти через двадцать лет после получения американского гражданства я решил, что лучше всего послужу своей стране, вернувшись в аудиторию и лабораторию.

Но у решения уйти с должности была и другая, более настоятельная причина. Будучи директором Ливерморской лаборатории, я должен был с величайшей осторожностью высказываться публично. А если быть слишком осторожным, убедительно говорить невозможно.

Осторожность была необходима. Будучи директором лаборатории оружия, работавшей по заказу Комиссии по атомной энергии, я должен был учитывать, что мои личные взгляды и рекомендации о курсе страны в ядерный век могут принять за официальную позицию Комиссии. Председатель Комиссии Джон Маккоун относился ко мне как к настоящему другу и предоставлял полную свободу публично высказывать собственные идеи. Но именно его дружеское отношение ещё больше увеличивало мою ответственность и требовало осторожности.

С каждым месяцем меня всё сильнее тревожило, что и американский народ, и американские чиновники склонялись к умиротворению и поиску компромисса с Советским Союзом. В 1949 и 1950 годах группа влиятельных учёных выступала против разработки водородной бомбы. В разное время они утверждали, что эта работа безнравственна, что дальнейший прогресс невозможен и что русские последуют нашему примеру, если мы прекратим опасный путь. Теперь, десять лет спустя, многие из тех же учёных возражали против дальнейшей работы над ядерным оружием. Их доводы не изменились: работа безнравственна, бесполезна, а русские в любом случае пойдут на сотрудничество. В 1949 году эти доводы не возобладали. Десять лет спустя они, казалось, получили всеобщее признание. Но пока я оставался директором Ливерморской лаборатории, я не мог открыто и решительно высказываться.

Поскольку я участвовал в ряде важных разработок и дискуссий, у меня была возможность быть услышанным в споре, который, вероятно, определит будущее Соединённых Штатов. Я считал эту возможность своим долгом. Мне многое хотелось сказать — то, что, как я был убеждён, необходимо было высказать. Эффективно сказать это я мог, лишь освободившись от официальных ограничений, то есть отказавшись от государственной работы.

Итак, 1 июля 1960 года я оставил пост директора Ливерморской лаборатории и попросил Гарольда Брауна занять моё место. Моей непосредственной целью было написать книгу, которую вы держите в руках.

Свободный мир проигрывает холодную войну. На нашей стремительно сжимающейся планете мир стал зыбким, а война — внезапной, пугающей и опустошительной. Сегодня, чтобы быть пессимистом, нужно мужество — мужество признать, что мы