Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— Так точно. Понял вас… Да. Жду на линии.

Батурин прикрыл трубку ладонью и зло зыркнул на меня:

— Полковник связывается по параллельной линии со Вторым Главком. Молись, Ланцев. Если они решат, что ты перешел черту…

Прошло еще около пяти минут. Для Батурина они тянулись как часы. Наконец, он снова приложил трубку к уху.

— Слушаю, товарищ полковник… Вас понял. Санкция получена. Есть!

Батурин медленно положил эбонитовую трубку на рычаг. Достал носовой платок, вытер крупную испарину со лба и посмотрел на меня взглядом, в котором смешались ненависть и вынужденная безысходность.

— У тебя ангел-хранитель на Лубянке, лейтенант, — хрипло сказал он. — Или ты просто родился в рубашке. Зуев согласовал игру. Считают, что плотный личный контакт с офицером РУМО даст нам преимущество.

Я коротко кивнул. Череп внутри меня торжествовал. Мы получили легальный плацдарм для работы.

— Но, — голос Батурина лязгнул металлом. Он снова стал начальником, почувствовав твердую почву под ногами. — Зуев передал жесточайшие инструкции по твоему поведению. Слушай и запоминай, повторять не буду.

Он поднялся из-за стола, заложив руки за спину.

— Пить ты имеешь право, но напиваться — нет. В разговорах — строжайшее табу на любую конкретику. Никаких упоминаний «Кедра», никаких разговоров о реакторе БН-800. О политике не спорить. Тему Афганистана, если он ее поднимет, глушить на корню — сводить всё к общим фразам о сложном геополитическом положении. На провокации по поводу диссидентов и прав человека не вестись.

Батурин подошел вплотную ко мне.

— Твоя задача, Ланцев — быть гостеприимным русским мужиком. Слушать больше, чем говорить. Фиксировать каждую его фразу, каждую реакцию.

— Я всё понял, Анатолий Сергеевич, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. — Инструкции ясны.

Я развернулся и вышел из кабинета, оставив Батурина наедине с его графином воды и валидолом. Машина Комитета со скрипом, но дала добро на ту игру, которую я навязал. Завтрашний вечер покажет, кто из нас умнее.

Гостиница в Свердловске-46 не отличалась от тысяч таких же по всему Союзу. Типовая мебель, пропахшие пылью шторы, гудящий пузатый холодильник «ЗИЛ» в углу и графин с мутной водой на тумбочке.

Подполковник Серов, прибывший в краткосрочную командировку из Москвы утренним рейсом, бросил на узкую кровать свой кожаный портфель и устало потер лицо руками.

— Держи, — Серов достал из внутреннего кармана плаща нераспечатанную пачку настоящего американского «Мальборо» и бросил мне на стол. — Конфискат, но курить можно.

Я кивнул, распечатал пачку и щелкнул зажигалкой. Мы закурили в приоткрытую форточку, глядя сквозь мокрое стекло на серые, залитые дождем улицы секретного города.

— Юрий Петрович, как там дела на Лубянке? — спросил я, стряхивая пепел за окно. — Что нового в Центре?

Серов вздохнул, присел на скрипучий стул и расстегнул воротник рубашки.

— На Лубянке сейчас дурно пахнет, Витя. ЧП всесоюзного масштаба, генералы на ушах стоят. Ты полковника Щукина помнишь? Из Первого главного управления?

— Научно-техническая разведка, — кивнул я, вспоминая холеного офицера в хорошем костюме. — Добыча западных технологий, промышленный шпионаж. Элита.

— Вот эта самая элита месяц назад устроила форменную резню на пустыре под Москвой, — Серов скривился с нескрываемой брезгливостью. — Банальная, грязная бытовуха, в которую даже поверить сложно. Сидел Щукин в машине со своей любовницей, она тоже из нашего аппарата. Что-то они там не поделили, разругались. Щукин сорвался с катушек, достал нож и начал ее резать.

Я недоверчиво поднял бровь. Поножовщина в «Жигулях»?

— Она вырвалась, закричала, — монотонно продолжал Серов. — Мимо шел какой-то мужик, бросился на помощь. Так этот интеллигентный полковник ПГУ заколол случайного свидетеля насмерть. Взяла его милиция по горячим следам. Сейчас Щукин задержан, идет следствие.

— М-да, — я покачал головой. — Допился? Или нервный срыв?

— Если бы. Когда начали шерстить квартиру этой самой недорезанной любовницы, всплыли очень интересные вещи. Швейцарские часы с бриллиантами. Импортные шубы. Золото. Подарки Щукина.

— Красиво жить не запретишь, — усмехнулся я. — Запустил лапу в оперативный бюджет?

Серов сделал затяжку.

— Пусть следователи разбираются, куда он там лапу запустил, — Серов махнул рукой, отгоняя московские проблемы. — Черт с ним, с Щукиным. У вас-то тут как дела? Что иностранцы?

— Пока тихо-мирно, — я отошел от окна. — Группа МАГАТЭ полностью под нашим контролем. Поселили в санатории, возим по утвержденным маршрутам. Собирают образцы почвы, воды, катаются по периметру. Полностью проглотили нашу легенду. Констатируют аварию на гражданской АЭС из-за теплового перегрева. Всё идет по плану.

— А этот американец? Романчук из военной разведки? — прищурился Серов.

— Ведет себя абсолютно спокойно, — я отошел от окна. — Никуда не лезет, лишних вопросов не задает. И именно это напрягает больше всего. Юра, он кадровый волкодав из военной разведки. Пентагон не стал бы присылать такого спеца просто посмотреть на старую воронку. У них и так есть все спутниковые снимки взрыва.

Серов покрутил в пальцах тлеющую сигарету и нахмурился.

— Думаешь, у него другая цель?

— Ему абсолютно плевать на последствия старой аварии, — я посмотрел Серову прямо в глаза. — Ему нужен БН-800. Военную разведку всегда интересует то, что будет работать завтра, а не то, что сгорело вчера. Они хотят пощупать, сломали они нам хребет той диверсией, или мы снова на ногах.

Серов обдумал мои слова и кивнул.

Мы затушили сигареты. Московские новости остались московскими новостями, а у меня впереди был ужин с Питером Романчуком.

Изолятор временного содержания УВД Свердловска-46. Конвойный прапорщик, не проронив ни слова, провел меня по узкому, крашеному в казенный зеленый цвет коридору, где пахло хлоркой, кислым потом и страхом. Лязгнул засов, и я шагнул в допросную, где время, казалось, застыло еще в пятидесятых.

Дмитрий сидел за привинченным к полу столом под тусклой, зарешеченной лампочкой. За то время, что Тарасов прессовал его группу, ветеран-сталкер заметно сдал, но не сломался. Серое армейское х/б висело на нем мешком, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд выцветших глаз оставался жестким, немигающим. Усталый тигр в клетке, который ждет своего часа, а не затравленная мышь.

Я прошел к столу, выдвинул табурет и сел напротив. Череп хладнокровно фиксировал мельчайшие реакции объекта: напряжение плеч, судорожный сглот, чуть расширенные зрачки. Он