Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— На каком этаже живет Романчук? Американец.

— В третьем блоке, на третьем этаже. Номер триста двенадцать. Угловой.

— Кто живет над ним? В четыреста двенадцатом?

Степан Ильич нахмурился, сверяясь с каким-то своим журналом.

— Никто там не живет. Мы четвертый этаж над иностранцами отсекли по требованию ваших технарей. Там два номера опечатаны.

— Печать технарей с четыреста двенадцатого снимете под мою ответственность. Я туда заезжаю. Прямо сейчас.

— Да там же пылища, кровать скрипит, условия не для…

— Степан Ильич, — я устало перебил его, опираясь руками о стол. — Мне плевать на скрип кровати. Поставьте туда нормальный матрас, принесите чайник и настольную лампу.

Директор понял всё по моему тону. Спорить не стал, только коротко кивнул.

Я буду жить у него над головой. Я буду слышать его шаги, скрип его половиц, шум воды в трубах. Мы будем случайно сталкиваться на лестнице, пересекаться на тех самых утренних турниках. Мне нужно навязать ему свое присутствие, стать постоянным фоном, частью его уральской реальности. Чтобы понять, как мыслит человек с американским паспортом и славянской душой, нужно дышать с ним одним воздухом.

Весна на Северном Урале — это небо, которое давит на плечи, пронизывающая сырость и мелкий, холодный дождь, превращающий землю в скользкое месиво.

Я вышел из корпуса в шесть утра. На мне был плотный шерстяной спортивный костюм и старая ветровка. Воздух пах прелой хвоей, мокрым асфальтом и дымом от далекой котельной.

Мой путь лежал к старой спортивной площадке на краю санаторного парка. Я давно вычеркнул из своей подготовки тяжелое железо. Любой толковый инструктор по рукопашному бою скажет: для оперативника сорванная на становой тяге спина или выбитое штангой плечо — это профессиональный приговор. Нам не нужны дутые объемы. Мне требовалась плотная, рабочая мышечная масса и абсолютный контроль над собственным телом, но без критического риска травм, который всегда несет работа со свободными весами. Поэтому мой выбор уже много лет оставался неизменным: турник и брусья. Базовая, жесткая гимнастика, дающая функциональную мощь и выносливость.

Площадка скрывалась за стеной мокрых елей. Ржавые, вваренные в бетонные тумбы советские турники и брусья блестели от измороси.

Я был здесь не один.

Питер Романчук уже заканчивал разминку. На нем были простые темно-синие штаны и серая толстовка с капюшоном, намокшая от мелкого дождя. Я не стал прятаться или замедлять шаг. Подошел к брусьям, в трех метрах от его перекладины, стянул ветровку, бросив ее на деревянную скамейку, и начал спокойно разминать кисти и плечевые суставы.

Американец не обернулся, но я кожей почувствовал, как он зафиксировал мое появление. Спина Романчука напряглась, под серой тканью толстовки бугристыми канатами перекатились мышцы. Он запрыгнул на перекладину.

Я начал свою серию на брусьях. Вверх-вниз. Глубокая амплитуда, контроль дыхания. Краем глаза я считывал его работу. Миронов был абсолютно прав: это не физкультура. Романчук работал короткими, взрывными сериями. Он подтягивался не к подбородку, а до груди, с резким выдохом, имитируя рывок при преодолении высокого препятствия. Никакой раскачки, чистая биомеханика профессионала, заточенного на выживание.

Минут пятнадцать на площадке царила абсолютная тишина, нарушаемая только нашим ритмичным дыханием и скрипом влажных кроссовок по старому асфальту. Два хищника у одного водопоя, делающие вид, что не замечают друг друга.

Романчук закончил подход, легко спрыгнул на землю и повернулся ко мне.

— Доброе утро, — произнес он.

Его русский был безупречен. Никакого комичного акцента, никакого растягивания гласных. На его лице играла приветливая, открытая улыбка, но глаза — серые, холодные льдинки — оставались абсолютно цепкими и сканирующими.

— Доброе, — я спрыгнул с брусьев, вытирая руки о штаны. — Погода не для легких прогулок. Не мерзнете?

— Прохладно, — он пожал плечами, доставая из кармана толстовки полотенце и вытирая шею. — Но воздух отличный. Я смотрю, персонал санатория тоже держит себя в форме?

Он сделал акцент на слове «персонал», и в его глазах мелькнула легкая, почти издевательская искра. Он прочитал меня так же легко, как я его. Моя осанка, спокойный, оценивающий взгляд, привычка контролировать периметр — я не был похож ни на массажиста, ни на администратора, ни, тем более, на партийного функционера. Романчук сразу дал понять: он знает, что его охраняют люди из КГБ, и знает, кто стоит перед ним.

Я не стал играть в оскорбленную невинность или лепить горбатого про должность замдиректора по хозчасти. С сильным противником ложь работает только тогда, когда она похожа на правду. В остальных случаях лучше бить прямой искренностью.

— Принимающая сторона должна соответствовать уровню визитеров. А рядом с такими крепкими гостями и нам расслабляться нельзя, — я ответил ему спокойным, прямым взглядом, позволив себе легкую усмешку. — У вас отличная база на перекладине. Морская пехота? Или что-то более специализированное?

Улыбка на губах американца на секунду застыла, а затем стала более искренней. Он оценил то, что я не стал прятаться за легендой и принял вызов в открытую.

— Армейская школа, — коротко ответил он, аккуратно складывая полотенце. — Привычка, от которой трудно избавиться. Железо закрепощает, а свой вес оставляет тебя быстрым. Вижу, вы разделяете эту философию.

— Разделяю. Но турник — это только половина дела. Здесь, на мокром асфальте, суставы стынут быстро, — я сделал паузу, оценивая его реакцию. — Если есть желание по-настоящему размяться и согреть кровь, вечером я буду в крытом спортзале во втором корпусе. Там отличный борцовский ковер. Можно поработать в паре. Легкий спарринг.

Романчук чуть прищурился. В его зрачках мелькнул тот самый первобытный, мужской азарт, который невозможно подделать. Офицер американской разведки получил прямое приглашение на физическую дуэль от офицера КГБ. Отказаться — значит показать слабину. Согласиться — значит вступить в чужую игру на чужой территории.

Но в нем говорила та самая славянская кровь, замешанная на американской самоуверенности. Он не мог отступить.

— Борцовский ковер? Звучит заманчиво, — Питер кивнул. — Во сколько?

— В девятнадцать ноль-ноль. Зал будет пуст.

— Я буду. Спасибо за приглашение…

— Виктор, — представился я.

— Питер, — он протянул руку.

Наше рукопожатие было сухим и коротким. Мы не пытались сдавить друг другу пальцы, меряясь силой, как подростки. Это был просто контакт двух хищников, фиксирующих статус готовности к броску.

Спортзал второго корпуса пропитан запахом старой парусины, магнезии и