Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— Мне не нужны твои подельники, — жестко отрезал я. — Оставь их себе. Мне нужен лично ты. Твой опыт.

— И какой мне резон подставлять голову под ваши игры?

Я выдержал паузу, позволяя тишине повиснуть в камере.

— Резона два. Первый — я покажу тебе особую точку на карте Зоны. Место, о котором не знает никто из ваших. Там, где физика перестает работать по правилам. То, ради чего стоит рисковать.

Я увидел, как у него расширились зрачки. Для такого фаталиста неизвестность и смертельный риск были лучшей наживкой.

— А второй? — хрипло спросил сталкер.

— Второй — ты выйдешь отсюда на своих двоих, — спокойно ответил я. — Суд будет. И приговор будет. Но с учетом твоих боевых заслуг и правильной работы адвоката, мы организуем тебе условный срок. Выйдешь с судимостью, но на свободу. Для корешей останешься фартовым мужиком, который грамотно соскочил с этапа. Никто ничего зазорного не подумает.

Дмитрий затушил окурок о край пепельницы. Было видно, как в его голове крутятся шестеренки. Он оценивал расклад: свобода, сохранение авторитета на улице и обещание настоящей, смертельно опасной тайны взамен на услугу какому-то оперу из Конторы.

— Условка… — задумчиво протянул он. — Красиво стелешь.

Он посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Допустим, я согласен. Что дальше?

— Дальше ты возвращаешься в камеру, — я поднялся и взял со стола папку. — Ждешь суда, получаешь свою условку. Ведешь свой обычный образ жизни. А когда придет время и появится нужный человек — я тебя найду.

Я не стал протягивать ему руку — в этих стенах такое не принято, да и ни к чему это панибратство. Я просто развернулся и пошел к двери.

— Жди, когда позовут, — бросил я через плечо и глухо постучал в железо, вызывая конвойного.

Салон служебной «Волги», припаркованной в глухом тупике за котельной санатория, медленно остывал. Я заглушил двигатель двадцать минут назад, чтобы не привлекать внимания выхлопом, и теперь тянул из крышки термоса обжигающе крепкий чай, глядя на темные силуэты сосен.

Пассажирская дверь негромко щелкнула, впуская внутрь клуб морозного пара и человека в неприметном сером пуховике. Майор Миронов, прикомандированный к делегации под легендой сотрудника Госкомгидромета, стянул вязаную шапку и с наслаждением приложил озябшие ладони к решетке печки, которая еще отдавала остатки тепла.

— Замерз, Илья? — я протянул ему крышку с чаем.

— Есть немного. Они же, физики эти, как дети. Пока каждый сугроб не сфотографировали, в корпус не зашли. — Миронов сделал жадный глоток. — Нормально добрались. Разместил всех, как по нотам.

— Что по группе?

— Массовка стандартная, — Миронов пожал плечами. — Профессура. Интеллектуал на интеллектуале, в быту совершенно беспомощные. У немца из Мюнхена вообще с желудком проблемы начались от нашей воды. Будут сидеть на семинарах, щелкать приборами там, где мы им пальцем покажем, и восхищаться уральским гостеприимством.

— А Романчук?

Миронов замолчал, задумчиво крутя в руках пустую карболитовую крышку.

— А вот Романчук — это проблема, Витя. И дело даже не в том, что он кадровый офицер их военной разведки. Он… не иностранец.

Я вопросительно поднял бровь.

— Понимаешь, когда работаешь с американцами или европейцами, они всегда на своей волне. У них другой язык тела, другая дистанция, они нашего быта не понимают. А этот… — Миронов покачал головой. — Мы когда ехали, он в окно смотрел не как турист. Он на эту тайгу, на бараки вдоль дороги смотрел так тяжело, по-нашему. Словно и не уезжал никуда. На стоянке бабка-уборщица ведро с водой уронила, так он первый дернулся помочь. На автомате, Витя. Американец так не сделает. В нем эта славянская генетика сидит намертво, ее ни одним сытым вашингтонским пайком не вытравишь.

— Пытался с тобой контактировать?

— В том-то и дело, что нет. Вежлив, улыбается своей этой голливудской улыбкой, но дистанцию держит идеально. Свой багаж таскает сам. Причем рюкзак старый, армейский. Никому в руки не дает, но делает это так естественно, без суеты, что и не придерешься. Мол, привычка такая.

— Что было утром? — спросил я, доставая сигарету, но прикуривать не стал — в закрытой машине дым въестся в одежду Миронова, а ему еще возвращаться к делегации.

— Вышел в шесть тридцать. В спортивном костюме, курточка легкая. Мороз минус двенадцать, а ему хоть бы хны. Дышит ровно. Пробежал кружка три по парку, потом пошел на старую площадку, где у нас турники ржавые со времен постройки санатория торчат.

— Показушничал?

— Если бы, — усмехнулся Миронов. — Никаких этих цирковых выходов силой или резких движений. Подошел, взялся за перекладину, четко отработал подтягивания, потом сразу перешел на брусья. Спокойно, монотонно, с идеальной техникой. Глухая армейская база. Я сам так в училище занимался. Знаешь, это работа не на показуху, чисто функционал. Это привычка человека, который просто поддерживает свой рабочий инструмент в порядке. Тело для него — инструмент. Он не красуется, он просто так живет.

Я кивнул, анализируя услышанное. Череп складывал детали в четкую, неприятную картину.

Романчук был опасен именно своей нормальностью. Иностранец в советских реалиях всегда немного нелеп, он бросается в глаза, он делает ошибки в мелочах. А этот растворится в толпе. Он поймет интонацию пьяного сантехника, он безошибочно прочитает страх в глазах горничной, он уловит ту самую фальшь, которую мы так старательно выстраиваем вокруг МАГАТЭ. Он чувствует этот мир, потому что слеплен из того же теста, просто закален в другой печи.

Оставлять такого человека под присмотром одной лишь наружки и микрофонов было нельзя. Он их переиграет на нюансах.

— Добро, Илья, — я забрал у него кружку и накрутил ее на термос. — Возвращайся к подопечным. Работай по плану, не провоцируй его и не лезь в душу. Пусть думает, что ты просто приставленный к ним гид.

— А ты что надумал? — Миронов взялся за ручку двери.

— Мне нужно быть к нему ближе. Гораздо ближе, чем объектив фотоаппарата из кустов.

Проводив взглядом растворившегося в темноте Миронова, я завел двигатель. Доехал до административного корпуса санатория и поднялся на второй этаж, в кабинет директора.

Степан Ильич, грузный мужчина с седой шевелюрой, сидел над кипой накладных. Увидев меня, он вздохнул — присутствие кураторов из Комитета радости ему не доставляло.

— Виктор Сергеевич, вечер на дворе, —