Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— Как кормят, солдат? — спросил я ровным, лишенным эмоций голосом, доставая из кармана пачку красного «Мальборо» — конфискат от Серова сегодня пришелся как нельзя кстати.

Дмитрий дернул углом рта, криво усмехаясь. Голос его прозвучал хрипло, прокуренно, но без тени заискивания.

— Тюремная пайка — не сухпаек в «зелёнке», начальник. Жрать можно, если желудок луженый. Но Тарасов твой, сука, курить не дает. Третьи сутки уши пухнут.

Я, не спеша, распечатал пачку, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся, позволяя ароматному дыму заполнить пространство между нами. Это был жестокий, но необходимый психологический прием доминирования. Я видел, как у Дмитрия дернулся кадык. Молча пододвинул пачку и зажигалку по столешнице к нему.

Ветеран не заставил себя ждать. Схватил сигарету трясущимися пальцами, прикурил, затягиваясь с такой жадностью, словно это был последний глоток воздуха. Зал наполнился дымом. Мы помолчали пару минут, слушая гул люминесцентной лампы и отдаленные крики из коридора. Спешка сейчас была моим главным врагом.

— Тарасов готовит материалы в прокуратуру, Дима, — наконец произнес я, стряхивая пепел на бетонный пол. — Статья тяжелая. Покушение на хищение государственного имущества по 89-й, плюс Указ по режиму. С твоим «афганским» прошлым и репутацией сталкера — это семь лет лесоповала минимум. Адвокат тут не поможет, только разорит семью. Подельники твои поплыли, валят всё на тебя как на организатора.

Дмитрий выпустил струю дыма в потолок и перевел на меня скучающий взгляд. Он был фаталистом. Армейская школа научила его принимать неизбежное.

— Я в Кандагаре под минометными обстрелами сидел, начальник. Думаешь, меня твоя тайга испугает? В тюрьме хотя бы не стреляют. Мне что здесь сидеть, что на лесоповале дрова пилить — один хрен. Отставить страшилки. Мы с тобой уже договорились. Я на связи, жду сигнала. Какого хера я здесь парюсь?

— Сегодня вы с парнями выходите на волю под подписку о невыезде и надлежащем поведении. Понял? Суд будет, но приговор — условный срок и штраф. Считай, легко отделались.

Дмитрий задумчиво затушил окурок. Он оценивал расклад. Свобода, сохранение авторитета на улице — он снова становился «фартовым мужиком».

— Подписка… Допустим. И какова цена вопроса? Что я должен за это сделать?

Я не стал отвечать сразу. Медленно залез во внутренний карман ветровки и достал толстую пачку денег. Советские десяти- и двадцатипятирублевые купюры, туго перевязанные банковской резинкой. Сумма была значительной — восемьсот рублей. Кинул пачку на стол. Глухой звук удара денег о дерево гулко разнесся по камере.

Дмитрий посмотрел на деньги, затем на меня. В его взгляде смешались недоумение, подозрение и алчность. Он был циником, он знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но сумма была слишком большой, чтобы ее игнорировать.

— Это что? Аванс за «хабар» из Зоны? — хрипло спросил сталкер.

— Это тебе на банкет, Дима, — спокойно ответил я. — Слушай внимательно и запоминай, повторять не буду. Сегодня вечером вы выходите. Завтра. Суббота. Девятнадцать ноль-ноль. Ты собираешь своих парней, всю группу. Вы едете в Среднеуральск, в ресторан «Тайга». Заказываете стол, водку рекой, икру, балык. Всё по высшему разряду. Деньги я тебе дал.

Я сделал паузу, давая информации уложиться у него в голове.

— Ваша задача — нажраться. Громко. Отметить освобождение. Рассказать всем, кто будет слушать, какой ты крутой мужик. Чтобы весь город знал: Дима — солдат удачи. Все понятно?

Дмитрий молчал, барабаня пальцами по столешнице. В его голове крутились шестеренки, он пытался просчитать мою игру.

— В Среднеуральск? В «Тайгу»? — задумчиво протянул он. — С чего такая щедрость, начальник? И к чему этот цирк в ресторане? Это не мой стиль. Я привык тихо ходить, тихо хабар таскать, тихо деньги тратить. А тут — шоу на весь район. Палево сплошное. Для чего это всё? Какова боевая задача?

Череп хладнокровно анализировал его подозрения. Старый армеец и опытный сталкер, он чуял подвох. Нельзя было рассказывать ему про Романчука и игру с РУМО. Это было не его ума дело.

— Твое дело — не задавать вопросов, Дима, а выполнять приказ, — мой голос лязгнул металлом, отсекая любые дискуссии. — Я не благотворительный фонд. Я покупаю твою репутацию фартового мужика. Почему именно «Тайга» и именно в девятнадцать? Потому что я так сказал.

Дмитрий сглотнул. Он понял всё по моему тону. Азарт игрока, получившего второй шанс, перевесил осторожность. Он медленно протянул руку и забрал пачку денег со стола, пряча ее под армейское х/б. Это был момент подписания контракта.

Я поднялся, поправил ветровку и постучал в дверь, вызывая конвойного.

— Не подведи, солдат, — бросил я через плечо.

Я вышел из камеры, не оборачиваясь. Дверь допросной с грохотом закрылась за мной, отрезая от Дмитрия.

Ресторан «Тайга» в соседнем Среднеуральске, куда мы с Романчуком вырвались на стареньком такси, жил своей привычной, густой советской жизнью. Бархатные портьеры, впитавшие табачный дым десятилетий. Запах жареного мяса, чеснока и дешевого парфюма. На эстраде в углу ресторанные лабухи в мятых пиджаках старательно, с надрывом выводили какой-то цыганский романс, заглушая звон посуды.

Это был обычный открытый город рабочих и инженеров. Никаких тройных периметров, никаких пропусков. Идеальная декорация для того, чтобы человек расслабился и снял маску.

Мы сидели за угловым столиком, накрытым жесткой, накрахмаленной скатертью. Между нами стоял уже второй запотевший графин водки. Питер пил не по-американски. Он не цедил алкоголь через губу, разбавляя его льдом. Он пил по-нашему — опрокидывая стопку в горло, резко и жестко, словно гася внутри какой-то пожар.

И под воздействием этого алкоголя безупречный офицер военной разведки Питер Романчук начал таять, обнажая свой истинный, спрятанный под дорогой оболочкой каркас. Он превращался в Петро.

Его фирменная, приклеенная к лицу американская улыбка — этот обязательный атрибут успешного гражданина свободного мира — сползла. Лицо отяжелело, черты заострились, а в серых глазах появилась та самая глухая, беспросветная славянская тоска, которую невозможно подделать ни в одной разведшколе мира.

— Ты не понимаешь, Витя, — его голос стал глуше, мелодика речи неуловимо изменилась. — Вы здесь живете бедно, серо, в очередях стоите. Но вы — живые. У вас кровь горячая. А там… Там всё из пластика. Улыбки из пластика, отношения из пластика. Общество дантистов и адвокатов. Там не с кем просто сесть и вот так, до дна, поговорить. Чтобы душу вывернуть.

Он крутил в пальцах пустую рюмку, глядя куда-то сквозь меня.

Я работал с ледяной, математической точностью,