Загранкомандировка - Дмитрий Штиль

Аль-Файед прибыл по поручению Хекматияра. В его задачу входила проведение скрытых банковских транзакций и, вероятно, авторизация траншей для финансирования радикальных ячеек в Европе. Вся эта информация, включая SWIFT-коды транзитных счетов и номера ячеек в западных банках, находилась при нем.

Это была та самая недостающая деталь. Документально подтвержденный финансовый след, связывающий ЦРУ с формированием радикальных исламских группировок.

Если я перешлю Романчуку в Вашингтон номера этих счетов, он сможет официально инициировать их проверку силами финансовой разведки и Агентства национальной безопасности США. Вектор удара изменится. Американские аналитики своими глазами увидят, что деньги их налогоплательщиков идут не на борьбу с советской армией в ущельях Гиндукуша, а оседают в Лондоне, Франкфурте и Бруклине для подготовки террористических актов против Запада.

ЦРУ будет дискредитировано собственными же спецслужбами. Канал финансирования операции «Циклон» захлебнется.

Я отложил карандаш и закрыл папку. Цель была определена и зафиксирована. Аналитическая фаза завершилась, уступив место оперативному планированию.

Я взял бланк и начал готовить задание для наружного наблюдения.

«Ясир Аль-Файед. Саудовский паспорт. Отель Интерконтиненталь. Установить непрерывный визуальный контакт. Маршруты перемещений, контакты, транспорт.»

Я поставил подпись на листе согласования наружного наблюдения за саудовским объектом и убрал документ в сейф. Взгляд скользнул по бетонной стене и зафиксировался на стандартном перекидном календаре с блеклым логотипом Аэрофлота. Черные и красные цифры на плотной бумаге констатировали факт: завтра наступало двадцать шестое октября. Мой день рождения, а если быть точнее моей легендированной личности — Виктора Синицы. Я успел накопить несколько имен: Громов, Ланцев, Синица. Про себя я усмехнулся, что при желании мог бы праздновать день рождения три раза в году. Но это будет перебор и нарушение конспирации, буду придерживаться официальной версии.

Процесс ассимиляции завершился. Теперь в этом кабинете находился только один цельный оперативник, чей мозг функционировал как единый механизм, использующий опыт двух жизней для решения конкретных тактических задач.

Следующий вечер. Девятнадцать ноль-ноль.

Дверь моего кабинета была заперта на внутренний замок. Окно плотно зашторено тяжелой светомаскировочной тканью. На поверхности рабочего стола была расстелена газета. Праздничный стол формировался исходя из строгих критериев калорийности, безопасности и наличия пайка. Никакого хрусталя, фарфора или избыточной эстетики.

На газетном листе лежала аккуратно нарезанная армейским ножом-стропорезом твердая копченая колбаса из спецраспределителя Военторга. Рядом — вскрытая жестяная банка тихоокеанской сайры в масле, пучок жесткого зеленого лука, предварительно ошпаренного кипятком для дезинфекции, и два подсохших местных хлебца-нан, разломанных руками на ровные доли.

В центре композиции стояла початая бутылка экспортной водки «Столичная» и три стандартных граненых стакана. Алкоголь в условиях загранкомандировки не являлся средством для веселья. Он выполнял функцию химического релаксанта, необходимого для снятия спазма сосудов и сброса накопившегося оперативного напряжения. Дозировка строго контролировалась.

За столом находились трое. Я, Пашков и майор Сизов — аналитик из смежного отдела Представительства, обеспечивавший радиоперехват.

Я молча разлил прозрачную жидкость по стаканам. Ровно на два пальца каждому. Пашков взял стакан.

— С днем рождения, Виктор Сергеевич, — голос офицера спецназа звучал по-деловому. — Без долгих речей. Оперативной удачи. И чтобы блокпосты не спали.

Сизов коротко кивнул, присоединяясь к формулировке. Мы чокнулись. Водка обожгла гортань, провалившись внутрь согревающим комком. Я взял кусок хлеба с колбасой.

Через двадцать минут градус напряжения в кабинете предсказуемо снизился. Разговор плавно перешел с обсуждения сводок на ту единственную тему, которая объединяла весь прикомандированный контингент. Дом.

Ностальгия в нашей среде не имела ничего общего со слезами или печалью. Она выражалась в обсуждении быта.

— Восемьдесят четыре дня до плановой замены, — ровно произнес Сизов, глядя на тлеющий конец сигареты «Охотничьи». — Борт на Ташкент, потом пересадка до Москвы. Жена в письме пишет: резину на «Жигулях» менять надо, корд полез. А где она ее достанет? По фондам на предприятии квота — два колеса в год. Приеду, придется через спекулянтов в Южном порту решать, переплачивать втройне.

Пашков аккуратно стряхнул пепел в пустую жестяную банку из-под консервов.

— У нас в Иркутской области сейчас минус двенадцать. Снег лег плотно. Тайга белая, воздух свежий, — он посмотрел на свои сбитые в недавней рукопашной костяшки пальцев. — А мы тут мелкий песок жрем круглые сутки. В баню бы сейчас. Настоящую, срубовую. Чтобы пар уши сворачивал в трубочку. А потом в сугроб.

— Сугроб — это хорошо, — мечтательно сказал я.

В этот вечер мы много шутили. Разговор тек в русле перечисления простых, земных тем: дефицит автомобильных запчастей, детский садик, школьные оценки детей, холодный зимний воздух.

Для Пашкова и Сизова Афганистан был тяжелой, смертельно опасной, но временной командировкой. Очерченным отрезком жизни, который нужно пережить, выполнить приказ и вернуться к нормальному советскому быту. Их время было линейным и измерялось крестиками в календаре до дня отлета. Моя же командировка не имела сроков ротации. Я просто фиксировал разницу в нашем восприятии времени.

Ровно в двадцать три ноль-ноль я посмотрел на командирские часы.

— Время, товарищи офицеры.

Сизов налил еще по одной, и мы выпили на посошок.

— Еще раз с днем рождения, командир, — бросил Пашков.

Когда за ними плотно закрылась дверь, я открыл форточку, впуская в прокуренное помещение ночной, чуть остывший афганский воздух. Быстро сбросил остатки еды в мусорное ведро. Промасленную газету свернул в тугой ком и выбросил следом. Стаканы были вымыты в раковине под тонкой струей ржавой воды из-под крана и перевернуты на чистую ткань. Поверхность стола протерта влажной ветошью.

Я сел за чистый стол, включил настольную лампу и достал из сейфа картонную папку. На обложке значилось: «Объект: Ясир Аль-Файед. Финансист».

Рутина оперативной работы продолжалась. Предстояло рассчитать поведение арабского «белого воротничка».

Кабинет руководителя Представительства КГБ в Кабуле оставался островком ледяного спокойствия посреди кипящего, пыльного города. Здесь всегда пахло чаем. Генерал-майор Одинцов отложил в сторону оперативную сводку и жестом предложил мне сесть.

На столе перед ним уже лежала папка с результатами первичной разработки саудовского объекта. Я заговорил, когда за тяжелой дверью с двойным контуром окончательно стих гул коридора.

— Объект Ясир Аль-Файед. За сорок восемь часов наблюдения, обеспеченного ХАД, мы получили подтверждение: его официальная миссия — это декорация, — я начал доклад, оперируя фактами, как того требовал протокол. — Аль-Файед прибыл как старший