Линия иной судьбы 3 - Дмитрий Соловей
Зато кормили в ВДВ, по его словам, отлично. По усиленной норме: масло, сахар, мясо. Иван шутил, что в десанте человека сначала как следует откармливают, а потом весь день гоняют по земле, чтобы лишнее не отложилось.
Борис из армии писал много технического мата. И хотя цензура по-прежнему продолжала читать все письма из армии, эти выражения Бориса вполне пропускала. Ему, молодому шоферу, достался старый, раздолбанный «ГАЗ-ММ» — знаменитая полуторка, пережившая войну и несколько поколений водителей.
Борта у машины были дырявые, кабина — фанерная, а вместо нормальных дверей висели брезентовые шторки. Боря писал, что почти безвылазно сидит в неотапливаемом боксе, постоянно крутит гайки, а руки у него по локоть в мазуте и автоле. Из инструмента — кувалда, зубило и какая-то матерь.
Новенькие полноприводные «ГАЗ-63» в части тоже имелись, но их строго держали под брезентом и без особой нужды не трогали. Молодому шоферу, естественно, досталась техника попроще и постарше.
Впрочем, сквозь жалобы на капризный карбюратор, вечно летящие прокладки и очередной ремонт в письмах пробивались и куда более серьезные армейские новости. Борька на правах штабного водителя — а он часто возил какого-то усатого майора-интенданта по складам — умудрялся краем уха ловить некоторые разговоры.
«Валя, у нас в батальоне разговоры ходят нехорошие, — писал Борис. — Офицеры наши фронтовые ходят чернее тучи, шепчутся по углам. Что-то наверху опять мудрят с армией. Одни говорят — части будут переформировывать, другие — что народу в армии слишком много. Нашего зампотеха, золотого мужика, уже зачем-то в штаб дивизии вызывали. Вернулся злой, ни с кем не разговаривает».
Но больше всего Борька и его сослуживцы-шоферы боялись другой напасти, которая осенью пятьдесят четвёртого года гремела из каждого репродуктора страны.
«Тут ещё слух прошёл, что в зиму несколько наших рот могут снять с обычной службы и эшелоном двинуть на Целину — зерно возить, грузы таскать, дороги обслуживать. Ребята, кто оттуда вернулся или письма от знакомых получил, рассказывают страшное. Степь голая, ветер такой, что человека с ног валит, а зимой морозы лютые. Жить приходится чуть ли не в палатках, техника там мрет пачками. Говорят, машины по ночам кострами отогревают, чтобы масло не застыло. Уж лучше я здесь, на Волге, буду свою старую полуторку крутить, чем в тех степях кости оставлю».
В общем, всё там в армии было непросто, и я, к сожалению, мало что помнил о происходящем в это время из учебников истории двадцать первого века. Никогда особо не интересовался тем, что творилось в начале пятидесятых. На слуху были разве что Хрущёв с его кукурузой да будущие громкие события с космосом, до которых пока оставалось ещё несколько лет.
Зато реальность пятьдесят четвёртого года сейчас сама лезла в глаза и уши. Стоило пройтись по улице Сталина, как взгляд натыкался на свежие газетные стенды. Там вовсю гремел визит Никиты Сергеевича в Пекин. Со страниц газет на нас смотрел круглолицый Мао Цзэдун, а разговоры о дружбе Советского Союза и нового Китая заполняли газетные передовицы.
Из открытых окон домов доносился бодрый мотивчик «Лодочки» из новой комедии «Верные друзья» — одного из главных кинохитов этой осени. Город жил своей мирной жизнью: у касс драмтеатра толпились нарядные люди, разглядывая афиши столичных гастролей, трамваи с привычным звоном катились по улице, а в газетах рядом с фотографиями китайских руководителей печатали новости об урожае, строительстве и очередных успехах социалистического хозяйства.
В техникуме тоже всё было привычно. С нас снова чего-то хотели, чего-то требовали и немедленно назначали ответственными. Как комсорг третьего курса, я с первых же дней попал под раздачу в комитете комсомола техникума, где меня огорошили очередной директивой.
Оказывается, наверху снова вспомнили о борьбе с «религиозными пережитками». Секретарь комитета комсомола зачитывал выдержки из свежего циркуляра. Комсомол, как следовало из бумаги, обязан был усилить научно-атеистическую пропаганду среди молодежи и решительно бороться с религиозными предрассудками. От меня, как от вожака выпускного курса, потребовали не просто провести формальное собрание, а составить график лекций и бесед.
Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я-то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.
Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.
— Баб Лиз, — позвал я её. — Ты это… иконку свою лучше куда-нибудь спрячь от посторонних глаз.
— Да что ты, Валенька? — удивилась она, вытирая руки о фартук. — Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…
— По комсомольской линии бумага новая пришла, — вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. — Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой-нибудь особо сознательный активист решит отличиться.
Баба Лиза сразу посерьёзнела.
— И что теперь? Образок прятать?
— Не выставляй напоказ, — посоветовал я. — Вдруг кто-нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.
Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.
— Господи прости, — прошептала она по пути. — И чего им, иродам, боженька-то помешал…
— Государственная политика, бабуль, — усмехнулся я, отпивая чай. — Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.
Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно — в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.
В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось — наш химико-технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный