Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Вокруг Требища, прямо на камнях или на грубых скамьях, сидели, стояли, медитировали Мужи. Сердцевина братства. Седина смешивалась с молодым пушком на щеках. Славяне с широкими бородами и высокими скулами; варяги – рыжие великаны с косичками и синими татуировками; скифы – смуглые, с орлиными носами и горящими, как уголья, глазами, в штанах-шароварах и островерхих шапках. Одежда – та же посконь и кожа. Но по взглядам, по осанке, по шрамам-иероглифам на телах видно – каждый здесь прошёл горнило. Они не просто воины. Они – жрецы Силы, ученики Перуна. Одни неподвижно смотрели в пламя, другие тихо беседовали, третьи точили клинки с сосредоточенностью молящихся. Рядом с Огнём двигались Волхвы Перуновы – не старые и дряхлые, а мужи в расцвете сил, в белых, грубого полотна рубахах, с символами молний, вышитыми серебром по подолу и вороту. Их глаза, как у Артёма, видели глубже поверхности. Один из них, с седой, как лунный свет, бородой и лицом, изрезанным, как кора древнего дуба, встретился взглядом с Артёмом. И кивнул. Знаю. Вижу. Пришёл.
Макс замер, разинув рот. Его Коготь Перуна в руке теплел и пульсировал, словно здоровался с роднёй. Он видел не просто тренировочный лагерь. Он видел воплощённую мечту о силе, чести и братстве. «Вау…», – вырвалось у него шёпотом. Даже суровый Берсерк смотрел с непривычным уважением. Громобой кивнул одобрительно – здесь знали толк в настоящей мужской работе. Буян и Ярило горели глазами, сравнивая себя с этими титанами духа.
Артём чувствовал давление. Не враждебное, но мощное, как грозовой фронт. Остров дышал стероидами и неукротимой волей. Его Осколок Велеса, связанный с землёй, лесом, тайными знаниями, вибрировал в ответ на эту чистую, прямую, громовую энергию. Он видел узоры силы, сплетающиеся вокруг Требища, видел, как молодые парни не только мышцы качают, но и волю закаляют под взглядами Старших. Здесь учились не убивать, а быть Несокрушимыми. Он видел Волхвов – их ауры горели молниями внутренней силы, чистой и направленной.
Садко, ведя своих, шёл прямо к Громовому Древу. К Огню. К группе Старших, сидевших на массивных дубовых колодах у самого ствола. Среди них выделялся один.
Атаман. Воевода Хортицы.
Не самый высокий, но широкий в кости, как медведь. Сидел он не на троне, а так же, как все, на колоде. Но власть от него исходила осязаемая. Лицо – словно вырублено топором из дуба: широкое, с мощным подбородком, покрытое сетью морщин и старых шрамов. Один шрам, белёсый, шёл через лоб и скулу, придавая взгляду неумолимость. Глаза – светло-серые, как грозовое небо, видели всё и сразу. Волосы и борода – густые, седые, как пепел после удара молнии. Одет просто: грубая рубаха, штаны, сапоги. На груди – единственное украшение: бронзовый знак Перуновой Молнии, размером с ладонь, старинный, потемневший. На коленях лежал символ Атамановой власти, не меч, а тяжёлый, окованный железом посох, похожий на скипетр Громовержца.
Садко остановился в почтительном шаге, склонил голову, но не раболепно, а как равный перед Равным. За ним склонили головы и его люди, почуяв не княжескую, но глубинную власть этого места и этого человека.
– Азъ есмь Садко, Слава Перуну Громовержцу! – громко, чётко сказал кормчий, и его голос прозвучал над гудящей тишиной, воцарившейся вокруг Святилища.
– Гостьи мы, Атаман, с Севера долгого. Путь держим из варяг в греки, к Чёрным Водам. Пришли с поклоном к Громову Древу. Пришли к тебе, Старый Ворон. Позволь слово молвить да совет испросить перед дорогой морской.
Седой Атаман поднял свои грозовые глаза. Взгляд его скользнул по измождённым, но твёрдым лицам гостей, задержался на артефактах Артёма и Макса (его взгляд стал чуть острее), оценил осанку Громобоя, чистый огонь в глазах Ярило. Уголки его губ под седой бородой дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было ни тепла, ни холода. Только глубина и знание.
– Гром с вами, путники, – прозвучал его голос. Низкий, хрипловатый, как скрежет камней перед грозой, но наполняющий всё пространство. – Вижу – не ленивы, не трусливы. Пороги Ненасытца на себе принесли. Это почёт. Садитесь. Говорите. Перун слушает.
Исполинский Дуб над ними шелестел листвой, словно вторя словам Воеводы. Огонь у его корней вспыхнул ярче. Путь к морю лежал через этот разговор у Громового Древа. Через волю Атамана Хортицы.
Садко кивнул, его взгляд стал твёрже, глубже. Он говорил не для всех, а для Атамана и Перуна: – Слава Громовержцу. Правда твоя, Ворон. Ненасытец нас помял, но не сломил. Путь наш не торговый. Не за византийским златом идём. Он сделал паузу, окинув взглядом своих. – Идём к Громовой Горе. По слову Ладожского Князя да Вещему Наказу Волхва Лесогора.
При имени «Лесогор» седые брови Атамана, густые, как мох на валуне, чуть приподнялись. Его взгляд-молния скользнул с Садко на Артёма, чей Осколок Велеса чуть заметно теплел над рубахой, и на Коготь Перуна у Макса, который ответил тихой пульсацией.
– Лесогор… – прозвучало низко, как отголосок грома в горах. – Старый Дуб. Корнями в Вечность врос. Если он струну тронул… Атаман замолчал, вглядываясь в лица гостей, будто меряя крепость их духа. – Камень за пазухой везёшь? Или огонь в кулаке? – Его серые глаза упёрлись сначала в Артёма, потом в Макса. Вопрос был не о вещах, а о сути. О готовности.
Артём встретил взгляд, не опуская глаз: – Камень Знания. Им тьму разглядеть можно. И путь найти сквозь чащу лжи.
Макс выпрямился, сжав кулак с Когтем: – Огонь Гнева Праведного. Им тьму спалить! За братву! За Русь!
Уголки губ Атамана дрогнули. Почти улыбка. Кивок был краток, но весом:
– Вижу. Не пустошь везёшь. Сила в тебе, Ведун. Искра Перунова в тебе, Богатырь. Он повернулся к Садко: – Гостем будешь, Садко-мореход. И дружине твоей – кров и хлеб наш. Дней на три отдышите кости, ладью подлатаете. Силы наберите. Путь к морю… Атаман махнул