Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

И когда они проснутся… опустошённые, осквернённые, лишённые благословения своих богов… вот тогда придёт наша Пожирательница Снов. И подберёт остатки.

Нехериф поднял руки. Его голос гулко прокатился по крипте:

– Слушайте приказ Тайного Круга Амона-Горахти! Анхусеф! Геспериды! Идите в Царьград! Войдите в доверие к басилевсу! Станьте тенью пира! Ваша цель – не тела! Души! Лишите их Воли! Лишите их Чистоты! Лишите их Силы! Пусть их поход за Светом закончится в постелях разврата, в вине стыда, в осознании того, что они предали самих себя и своих богов!

Пусть Лиза возненавидит свой дар! Пусть мужчины узнают, что их доблесть – ничто перед искусством Хека Мин! Пусть Кремень поймёт, что его вековая мощь растрачена на миг позорного наслаждения! ЗАБЕРИ ЕГО СЕМЯ!!!

Да свершится Воля Тьмы! ХВАЛА АМОНУ-РА-ГОРАХТИ! ХВАЛА СЕТУ! ХВАЛА ИСИДЕ РАЗРУШАЮЩЕЙ!

– ХВАЛА! – прошипели жрецы, и их тени на стенах слились в одну гигантскую, уродливую фигуру с клыками и щупальцами.

Анхусеф склонился в поклоне, его красивое лицо исказила гримаса сладострастного предвкушения. Геспериды улыбнулись – улыбками хищниц, видящих беззащитную добычу. Они взяли флаконы с эликсиром и растворились в тёмном проходе, ведущем наверх, к Нилу, а оттуда – на быстрых кораблях в Царьград.

В крипте воцарилась тишина. Лишь Око Атума мерцало, показывая теперь внутренность роскошного дворцового зала в Царьграде. Пустого. Но готового принять гостей. Готового стать ареной их духовной казни. Жрецы смотрели на это видение. Ни сожаления. Ни сомнения. Лишь холодное удовлетворение пауков, видящих, как мухи летят в паутину, сотканную из вина, плоти и древней, как сам грех, магии разложения. Пир в Царьграде будет пышным. И для команды «Морской Удачи» он станет началом конца. Их сила, такая чистая и грозная, готовилась пасть не от меча, а от соблазна и собственной плоти. Обидно? Да. Но такова воля Тьмы. И её орудия уже в пути.

(Уединённые покои дворца)

Когда Маэстра Софья скользнула к Кремню в гуле пира, её глаза, обычно спокойные и мудрые, горели особым, хищным блеском. Запах Аменту от неё был густым, терпким, как дым от костра из редких одурманивающих трав.

– Здесь слишком шумно для разговора о силе, Кремень, – её голос звучал низко, вибрируя, как струна. – Пойдём туда, где камни могут говорить тише. Где можно… ощутить мощь без лишних глаз.

Кремень посмотрел на неё. Его каменное лицо не дрогнуло. Но внутри, в глубине вековой твердыни его духа, шевельнулось нечто. Не возбуждение от её близости или запаха. Понимание.

Он видел баню. Видел их «случайные» прикосновения. Видел, как она вплетала в разговоры нити лести, обрамлённые мудростью. Видел, как этот пир, этот запах, этот шёпот – всё было ловушкой, тканью из шёлка и яда. Жрецы Мемфиса хотели его слабости. Хотели, чтобы он, как все, растратил огонь Живы в миг позорного наслаждения, пролил Искру Рода – своё священное семя, в коем мощь предков и его несокрушимая сила. Они думали, он – просто варвар, дикарь с грубой силой, не знающий Искусства Огня.

«Ошибаетесь,» – подумал Кремень, и в этой мысли была тяжесть обваленной горы. – Вы играете с Огнём, который не понимаете. Сегодня будем ебать зло.

Он кивнул. Один раз. Сурово.

– Веди.

Уединение. Логово искушения.

Она привела его не в спальню, а в небольшой, роскошный ойкос – комнату для приватных бесед и… иных утех. Низкие диваны, покрытые звериными шкурами. Стены – фрески с танцующими вакханками. Курильница источала тот же дурман Аменту, но гуще. Воздух был горячим, сладким, зовущим.

Маэстра повернулась к нему. Её движения теперь были не сдержанными, а змеиными, полными обещания. Она сбросила гиматий, оставаясь в тонком хитоне, обрисовывавшем каждый изгиб её сильного, зрелого тела.

– Ты видишь силу, Кремень? – прошептала она, приближаясь. – Но сила бывает разной. Есть грубая мощь… а есть сила наслаждения. Сила, которая плавит камень. Позволь мне показать…

Её руки поднялись, чтобы коснуться его груди, развязать пояс его туники.

Огонь в кузнице духа.

Кремень не отстранился. Он позволил ей снять с него верхнюю одежду, обнажив торс, подобный высеченной из гранита скале – мощный, покрытый шрамами-ручьями, несущий печать веков. Он смотрел на неё не с вожделением жертвы, а с изучением Мастера Пещеры, оценивающего материал. Его глаза были ясны, дыхание – ровным, как шум далёкого прибоя. Аменту? Он чувствовал его запах, чувствовал, как он бьёт в ноздри, пытаясь затуманить разум, разжечь похоть. Но для Кремня, это было лишь как ветер, бьющийся о скалу. Он знал Истину Огня.

Семя – не вода для тушения страсти, – звучало в нём древнее знание, переданное ему дедами-волхвами в далёких северных святилищах. Семя – сгусток Жизни, Искра Рода, Огонь Живы, что горит в муже. Растратить его впустую – осквернить Источник, обессилить Дух, потушить Внутреннее Солнце. Но Огонь можно не тушить, а направлять. Как кузнец направляет жар горна. Соитие – не битва на истощение, а Танец Стихий. Огонь Мужской встречает Воду Женскую. И если Огонь не проливается, а циркулирует, поднимаясь по столбу хребтовому, наполняя каждую жилу, каждую мышцу, каждую мысль… тогда Сила растёт. Жива разгорается ярче. Женщина получает Волну Энергии, способную даровать ей невиданные пики, а Мужчина – забирает её отдачу, её силу, её самую суть, умножая свою.

Это было не воздержание монаха. Это было Мастерство Воина, владеющего самым мощным оружием – собственной жизненной силой. Умение жарить, не проливая Масла Жизни.

Испытание Маэстры. Восемь часов танца с камнем.

Маэстра, не видя ожидаемого немедленного ответа, решила действовать. Она была искусницей, знавшей тысячу способов сломить волю, разжечь пламя до безумия. Её губы, смазанные маслом Аменту, обжигали его шею, грудь, живот. Её руки, сильные и ловкие, скользили по его телу, находили точки чувствительности, о которых знали лишь посвящённые жрицы Культа Ночи. Она использовала всё: шёпот, полный непристойных обещаний, прикосновения, имитирующие удары и ласки одновременно, гибкость своего тела, обвивающего его, как плющ.

Кремень стоял. Неподвижный. Лишь его глаза наблюдали. Он позволял ей действовать, чувствуя, как её искусство пытается раздуть угли в его лоне. И угли разгорались, возбуждая Ярь. Жар поднимался по нему, мощный, как подземный поток магмы. Но он не был слепым, не был хаотичным. Кремень направлял его. Дышал особым образом – глубоко,