Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Лучинка, протягивающая ей тот самый, нераскрывшийся цветок фиалки: «Держи! Он, как ты! Солнышко своё ждёт, чтобы распуститься!» И её же испуганный шёпот позже, когда Лиза уронила тот цветок: «Ах, он же помялся… Теперь не раскроется…»
И самый страшный, пронзительный образ: Любомила, черпающая воду из колодца. Полное ведро. «Вот, смотри. Вода чистая. Источник.» И она… выплёскивает его на землю, в пыль. Вода впитывается, оставляя лишь тёмное, быстро исчезающее пятно. «Вот что значит отдать дар свой не тому и не тогда. В сухую землю. В никуда. Твоя сила – не ведро. Её не зачерпнёшь дважды из одного родника.»
Выбор. Разрыв пелены.
Этот каскад – не нежные воспоминания, а обжигающий душ. Лиза вздрогнула всем телом, как от толчка. Дурман Аменту на миг отступил, сожжённый кислотой стыда и ужаса. Что она делает? Стоит, позволив этому… этому змею в обличье человека… прикоснуться к святыне? Готова обменять тихую, зреющую в ней силу на миг обманчивого тепла в чужих, лживых объятиях?
НЕТ.
Это не был тихий внутренний голос. Это был рёв всего её существа, дикий, первобытный, вырывающийся из самой глубины, где спала её настоящая, не испорченная льстивыми речами, суть. В её груди не щемило – в ней полыхнуло холодным, ясным пламенем гнева. Не на него. На себя. За эту секунду слабости.
Выбор. Край Бездны и Цветок Воли.
Лиза не отпрянула в ужасе. Она замерла. Но не от слабости. От сосредоточенной, осознанной силы. Она смотрела в глаза Анхусефу, в эти бездонные, манящие, лживые пучины. В них не было любви. Был голод хищника. Желание осквернить, сломать, опустошить. Ради «Истины»? Ради власти его тёмных богов.
«Они хотят мой цветок», – пронеслось в её ясном, внезапно очищенном от дурмана уме. Не просто тело. Мою Силу. Силу Рода, что во мне. Силу Лады. Чтобы потушить её.
И она решила. Не убежать. Пройти по краю. Проверить свою волю. Увидеть мощь врага вблизи. И… переиграть его на его поле. Используя его же оружие – обольщение.
Действие. Холодный Огонь Мудрости.
Она сделала крошечный шаг назад. Не отстраняясь резко, а создавая дистанцию в миллиметр, но – непреодолимую пропасть. Её рука легла поверх его руки, всё ещё лежащей на застёжке. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы остановить. Прикосновение было лёгким, но невероятно твёрдым. Перстень Лады вспыхнул не тревожным, а ясным, холодным светом, как утренняя звезда.
– «Истина?» – её голос прозвучал тихо, но звонко, как удар хрустального колокольчика в гулком зале. Ни страха, ни смущения. Только спокойный, изучающий интерес. – Какая Истина, Анхусеф, может быть в поцелуе, украденном у ночи и доверия? В прикосновении, что спешит, как вор?
Он замер, его красивое лицо исказила тень недоумения. Такого поворота он не ожидал. Его чары привыкли ломать, а не встречать холодную рассудочность.
Лиза мягко, но неотвратимо сняла его руку с застёжки. Поправила шёлк пеплоса на плече. Движение было исполнено достоинства, как у жрицы, поправляющей ритуальное облачение.
– Ты говоришь о чистоте, как о слабости, – продолжала она, её глаза светились тем самым «холодным огнём», о котором говорили жёны Кощея. – Но разве слабость – беречь источник? Разве слабость – не расплескать мёд до праздника? Чистота девичья – не пустота, Анхусеф. Это потенция. Как туго натянутый лук. Как нераспустившийся бутон, хранящий в себе силу цветения и плода. Отдать его просто так? – Она покачала головой, и в этом жесте была вся мудрость Любомилы. – Это не слабость. Это глупость. Растрата дара Лады на миг сомнительного наслаждения.
Игра. Юмор как Щит и Меч.
Она увидела, как в его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с искрой настоящего, неподдельного интереса. Его расчёт дал трещину. Лиза позволила себе лёгкую, почти игривую улыбку. Юмор – оружие, которому его «Хека Мин» не учил.
– Хочешь поцеловать, чародей прекрасный? – спросила она нарочито просто, как будто спрашивала о погоде. – Женись. Приведи сватов к князю Ладожскому. Докажи, что ты не змей подколодный, а суженый достойный. Тогда… может быть… мы и поговорим о поцелуях. А там, глядишь, и до Истины доберёмся. По шажку. Как положено. – Она подчёркнуто взглянула на его руку, которая инстинктивно потянулась к ней снова. – А пока – руки прочь от ключа, коего ты не заслужил. Свиток мой – не для первого встречного.
Перехват Инициативы. Мастер Обольщения
Она не отступила дальше. Она осталась в этой интимной дистанции, где чувствовалось тепло его тела, его дыхание. Но теперь это была её территория. Её аура, которую Любомила учила её чувствовать, сжалась, стала плотной, сияющей холодным светом перстня и внутренней силы. Она не соблазняла его телом. Она соблазняла его недоступностью, своей мудростью, своим спокойным вызовом. Она играла с ним, как кошка с мышью, только роли поменялись.
– Твои боги, Анхусеф, – сказала она задумчиво, глядя куда‑то поверх его плеча, – они учат брать силой? Отнимать? Осквернять? Лада учит иному. Она учит дарить. Но дарят – достойному. Тот, кто приходит как вор, получает лишь пепел. А ты… – её взгляд вернулся к нему, полный насмешливого сожаления, – ты сегодня пришёл как вор. Жаль. Могла бы быть… интересная беседа. О звёздах. О настоящих Истинах.
Она видела, как напряглось его тело. Как в его обычно пустых глазах вспыхнуло настоящее, неигровое желание – не только к её телу, но и к этому неуловимому духу, к этой силе, которую он не мог сломить. Аменту на его губах и коже работал теперь против него самого, разжигая в нём самом пожар, который он не мог контролировать. Он привык владеть ситуацией. А теперь он сам попал в ловушку вожделения и досады.
Уход Царицы.
Лиза выдержала паузу. Длинную. Наслаждаясь его замешательством, его первыми каплями пота на висках, его сжатыми кулаками. Перстень Лады горел ровным, торжествующим светом. Она берегла свой цветок. И этот акт сохранения давал ей невероятную силу и спокойствие.
– Утро, пожалуй, мудрее вечера для великих дел, – произнесла она наконец, её голос был мёдом, пропитанным ледяными иглами. – А мне пора. Сны ждут. Истинные сны. Без чужих шёпотов. – Она сделала изящный, почти царственный жест рукой – не прощание, а отпускание. – Спокойной ночи, чародей. Мечтай о… сватах. – Последние слова прозвучали как лёгкая, убийственная