Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Артём подошёл к ним. Его сердце бешено колотилось.

– Здравия! – его голос сорвался. Он говорил на своём языке, но смысл, подкреплённый магией, был ясен. – Мы ищем того, кого здесь… казнили. Радомира. Вы знаете его?

Женщина подняла на него заплаканные, огромные, полные невыразимой муки глаза.

– Равви… – прошептала она, и в этом слове была бездна любви и скорби. – Вы пришли поклониться Ему? Но вы опоздали. Его нет здесь.

Один из мужчин, с грубыми руками рыбака и глазами, в которых бушевала буря отчаяния, поднялся.

– Его убили, – сказал он просто, и в этой простоте была страшная правда. – Три дня назад. На этом самом месте. Несправедливо, по навету лукавых. Он умер… за нас. За всех.

– Где Он? – выдохнул Артём, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– В гробнице, – ответил другой мужчина, молодой, но состаренный горем. – У Иосифа, из Аримафеи. Туда и положили Его. И вход завалили камнем, и приставили стражу… чтобы ученики не украли тело.

Отчаяние, холодное и липкое, как смола, охватило наших героев. Они опоздали не на часы. Они опоздали на три дня. Всё кончено. Игра проиграна.

Молча, как приговорённые, они попросили провести их к этой гробнице. Их привели к скале, в которой было высечено помещение. У входа, безучастно прислонившись к копьям, стояли римские стражи. Огромный, подпёртый клином камень надёжно закрывал вход.

Они стояли и смотрели на этот камень. Символ окончательности, необратимости, торжества смерти. Макс сжал кулаки так, что жилы вздулись. Садко опустил голову. Кремень молча смотрел вперёд.

Всё было напрасно. Вся их ярость, вся их скорость, вся их магия – всё разбилось о холодный камень у входа в пещеру, где лежал мёртвый посланник света.

Они уже готовы были развернуться и уйти, сломленные, чтобы плыть домой и сообщать страшную весть.

И тут Артём сделал шаг вперёд. Его зелёные глаза, полные слёз мгновение назад, теперь горели странным, пронзительным огнём. Он смотрел не на камень, а сквозь него. Его рука снова сжала почерневший, потухший Осколок Велеса на груди.

– Стойте, – сказал он тихо, но так, что все обернулись. В его голосе не было надежды. В нём была уверенность. Холодная, безжалостная уверенность волхва, видящего то, что скрыто от других.

Все смотрели на него, не понимая.

– У меня есть идея, – произнёс Артём, и его взгляд был устремлён в камень, за которым лежала смерть.

Отчаяние, холодное и липкое, сковывало волю. Но где-то в самой глубине, в ядре Алатырь-кристалла, теплилась искра. Искра знания, переданного Лесогором в момент великого пробуждения. Знания о самой ткани мироздания.

Артём обернулся к своим. Его лицо было бледным, но решительным.

– Оставьте меня здесь. Одного. Идите в город. Ждите у… той стены, где плачут. – Его голос звучал глухо, но не допускал возражений. – Что бы ни случилось, что бы вы ни услышали – не возвращайтесь сюда.

– Артём, что ты задумал? – с тревогой спросил Садко. – Стража… камень…

– Я должен попробовать. Один. Это… не для чужих глаз. Идите.

Они ушли, оборачиваясь, их спины выражали недоумение и подавленную надежду. Когда они скрылись из виду, Артём сделал глубокий вдох. Он снял с пояса небольшой бурдюк с водой – последние глотки живительной влаги.

Он отступил в тень скалы, подальше от равнодушных взглядов стражников. Его пальцы дрожали, но не от страха, а от концентрации. Он мысленно воззвал ко всем силам, что были ему доступны.

– Морок, скрой меня… – прошептал он, и воздух вокруг него задрожал. Его силуэт стал прозрачным, неосязаемым. Он стал невидимым. Но это было лишь начало.

Он подошёл к страже. Два легионера лениво перебрасывались словами. Они не видели, как между ними проскользнула лёгкая рябь воздуха, не слышали бесшумных шагов. Он был призраком, тенью, пустотой.

Он остановился перед гигантским камнем, закрывавшим вход. Физически сдвинуть его было невозможно. Но Артём и не собирался этого делать.

Он вспомнил слова Лесогора: «Ты сможешь коснуться нитей самой Реальности и переплести их иначе».

Он закрыл глаза, отринув всё: шум ветра, дыхание стражи, собственный страх. Он чувствовал лишь камень. Его древнюю, плотную структуру. Пространство между его атомами. Пряжу Макоши, из которой был соткан этот барьер.

– Навь, дай пройти… Велесе, проведи… – его шёпот был едва слышен ему самому. Он мысленно представил себя не твёрдым телом, а духом, частицей самого воздуха. Он сделал шаг вперёд.

И прошёл сквозь камень.

Это не было физическим ощущением. Это было чувство ледяного холода, пронизывающего каждую клетку, мгновенной, всепоглощающей тьмы и абсолютной тишины, нарушаемой лишь бешеным стуком его собственного сердца. Длилось это одно мгновение, одно страшное, бесконечное мгновение.

И вот он стоял внутри.

Воздух был спёртым, густым, пахнущим ладаном, травами и… смертью. Сладковатым, тяжёлым запахом тления. В центре небольшой пещеры на каменном ложе лежало завёрнутое в белый погребальный саван тело.

Сердце Артёма бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Он подошёл, его невидимость дрогнула, он снова стал видимым, но здесь, в этой гробнице, это уже не имело значения.

Он опустился на колени. Руки его тряслись. Он медленно, благоговейно, начал разворачивать саван.

Сперва показались стопы. Но это были не просто стопы. В них, насквозь, были пробиты стигматы. Страшные, рваные раны, запёкшиеся чёрной кровью, окружённые багровыми синяками. Боль, исходящая от них, была почти осязаемой.

Потом – кисти рук. Та же ужасная картина. Гвозди, вбитые между костями запястий. Пальцы, искривлённые предсмертной судорогой.

Он развернул ткань дальше, и его дыхание перехватило.

Тело Радомира было юным и сильным, но изуродованным нечеловеческими страданиями. Рёбра выпирали под кожей, на плечах и спине – кровавые ссадины и раны от бича. Но самое страшное было на его боку. Там зияла глубокая, аккуратная рана от копья, будто кто-то проверял, жив ли он.

И лицо… Лицо было спокойным, почти умиротворённым, но искажённым отсветом перенесённой агонии. Губы пересохшие, глаза закрыты. В его чертах, даже в смерти, было что-то бесконечно доброе и печальное. Это было лицо человека, принявшего самую страшную смерть за тех, кто даже не понял его учения.

Артём смотрел на это тело, на эти раны – стигматы самой жестокой казни, – и слёзы сами собой потекли по его щекам. Это не была смерть воина в бою. Это была смерть агнца. Сознательная, добровольная жертва, принятая с любовью, а не с ненавистью.