Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

– Вот те на… – прошипел Пакир, забывшись и перейдя на греческий, который знали многие наёмники. – Это же… камень? У лесных дикарей?

– Тише, болван! – рявкнул Рамосс по‑египетски, но сам не мог оторвать глаз. – Это не те «варвары», что мы грабили у Понта…

Мерира стоял неподвижно, его острые глаза впитывали всё: мощь стен, оживление пристани, орнаменты на одеждах людей. И здесь, в толпе грузчиков и торговцев, он увидел их – скифские узоры. Спирали, звериные мотивы (олени, грифоны, кони), геометрические плетёнки, вышитые яркими нитями (красный, синий, жёлтый, белый) на грубом льне или шерсти мужских рубах и женских понёвах. У некоторых воинов на поясах висели ножны с такими же звериными головами, на щитах были нарисованы стилизованные звери. Это был не «варварский» хаос, а узнаваемый, древний стиль, говорящий о традициях и мастерстве.

– Город… сильный, – тихо произнёс Мерира, больше для себя, на чистом египетском. – Сила камня… сила зверя… Сила, которую нужно… направить.

Они сошли на берег. Наёмники (гребцы‑воины) несли тяжёлые тюки – якобы товары (ткани, соль, бусы), под которыми скрывались оружие и тот самый чёрный ларец. Их вид – смуглые лица, чужая одежда, гладкие выбритые головы – сразу привлёк внимание. Но не страх, а живое, дружелюбное любопытство.

– Ой, гляньте, гляньте! Гости заморские! – закричал мальчишка лет десяти, тыкая пальцем. – Словно яйца голые!

– Цыц, Борька! – одёрнула его женщина в яркой понёве, нёсшая корзину с луком. Она улыбнулась пришельцам широкой, открытой улыбкой. – Не обессудьте, чадо глупое. Мир вам, гости! Откуда путь держите?

Мерира сделал шаг вперёд. Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Его славянский был ломанным, медленным, с сильным чужим акцентом, но понятным. Он тщательно подбирал архаичные, простые слова, которые мог выучить от пленников или в припортовых тавернах на пути:

– Мир… добры люди, – начал он, кланяясь чуть ниже, чем привык, стараясь казаться смиренным купцом. Голос звучал неестественно мягко. – Я… зде… купец Мери. Мы… с Солнца Земли… далека. Египет. – Он указал рукой на юг. – Плыли… долго. Река… тепла. – Он улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело искренне. – Град… ваш… красен! Камень белый… диво!

Женщина засмеялась, довольная:

– Ай, Египет! Слыхала, слыхала! Далеко ж! Ну, добро пожаловать в стольный Киев‑град Скифский! – Она гордо выпрямилась. – Краше града по Руси не сыскать! Стены – отцов делом, камень белый – силу Скифии вечной держит!

Подошли ещё люди, обступили. Лица открытые, дружелюбные, без тени враждебности.

– Купец, говоришь? Чего везёшь? – спросил коренастый мужик в кожаном фартуке кузнеца, рассматривая тюки.

– Ткани… нити… блеск‑камни, – ответил Мерира, стараясь. – Менять… на мех… на воск… на злато.

– Злато у нас своё есть, скифское, чистое! – гордо сказал другой, поглаживая толстую гривну на шее с тем же знаком Грифона. – А меха – хоть князю подарок выбирай!

Рамосс (тихо, сквозь зубы, наёмникам):

– Слушайте их! Злато своё, камень белый! Чувствуют себя хозяевами жизни, эти грязные…

Пакир (шёпотом, нервно):

– Господин Рамосс, ради богов, тише! Они не так уж и грязны… И стены… эти стены…

Наёмник‑нубиец (хрипло):

– Много женщин. И сильные мужчины. Будет сложно, если что.

Рамосс:

– Сложно? Наш мирный купец Мерира найдёт, как их ослабить изнутри. Помните ларцы? Скоро они забудут про своё золото и белый камень.

Мерира тем временем продолжал общаться, кивая и улыбаясь. Его глаза скользили по толпе, отмечая детали: крепких воинов с секирами у ворот, женщин с гордыми осанками, детей, резвящихся без страха.

– В град… можно? – спросил он женщину. – Посмотреть… диво дивное? Купец… всегда смотрит.

– Да как же нельзя, гости дорогие! – воскликнула она. – Идите, идите! Торг у нас на Подоле – любо‑дорого! А на Горе – княжий двор да капища светлые! Там и камень белее, и злато на куполах – глаз не отведёшь!

Они двинулись к вратам градским. Ворота были открыты, охрана – двое рослых воинов в кольчугах, шлемах с остроконечными навершиями и со щитами, украшенными скифскими узорами, – лишь кивнули, оценивающе оглядев необычных путников и их поклажу.

И вот они внутри. Киев обрушился на них какофонией красок, звуков и запахов. Улицы – мощёные, широкие. Дома – не жалкие лачуги, а крепкие срубы, многие двухэтажные, с резными наличниками и высокими крышами, покрытыми металлом. Повсюду орнамент: на дверях, на ставнях, на женских кокошниках, на конской сбруе – те же спирали, звери, плетёнки.

Быт горожан.

Кузнец у горна выбивал сложный узор на мече – клинок уже сиял волнистым булатом.

Гончар ловко вытягивал на круге кувшин, украшая его зубчатым орнаментом.

Ткачихи за большими станками создавали полотна с геометрическими и звериными мотивами.

На торгу кричали продавцы мёда, воска, отборных зёрен, мехов лисиц и соболей, изделий из кости и рога, украшенных всё тем же «звериным стилем».

Дети гоняли обручи, украшенные бубенчиками.

Старик на завалинке вырезал из дерева фигурку коня – стилизованную, динамичную.

Храмы и капища.

И вот они, виднеющиеся на возвышении – «Горы». Не просто идолы в лесу, а настоящие храмы: деревянные – поменьше, и каменные – огромные, сложной конструкции, с высокими островерхими крышами. И на этих крышах – золочёные маковки, те самые, что они видели с реки!

Но теперь вблизи было видно: это не просто шары. Это были стилизованные солнца, отлитые из меди и покрытые золотом, с острыми, как лучи, шипами, устремлёнными в небо. Они сияли в лучах солнца ослепительно, видимые издалека, – символы Сварога, Даждьбога, Перуна. Рядом с храмами виднелись священные дубравы – Святилища под открытым небом, где дымились жертвенные костры.

– Вот тебе и «варвары»… – не удержался Пакир, забывшись, на греческом. Его поразили масштаб, порядок и явное богатство. – У них… культура. Древняя.

Рамосс (сквозь зубы, по‑египетски):

– Тем лучше. Чем выше они стоят, тем громче упадут. Их солнца скоро погаснут.

Мерира молчал. Он смотрел на золочёные солнца капищ, на белокаменные стены, на гордых и сильных людей. В его холодных глазах не было восхищения – был расчёт. Он видел не красоту, а мишень. Видел не единство, а точки, куда можно вбить клин раздора. Видел гордость, которую можно обратить в высокомерие и зависть. Видел веру, которую можно подточить сомнением.

Он снова улыбнулся своим «добрым