Тигель - Влада Львовна Медведникова

– Что за крики, случилось что-то?

– У Хиши дома! – выпалил Риз. – Там что-то жуткое!

Куго присвистнул, перестал копаться в проводах, но со скоб не спустился.

– Вот как. – Нивер качнул головой. – Сегодня утром говорил с Базой, так они не могут туда прорваться, стоит защита высокого уровня. Рассказывайте, что там творится.

Подошла Хиша – так медленно, что слышен был каждый шаг по песку. Риз подался в сторону – вдруг врежет ему от обиды? Но Хиша обиженной не выглядела – нет, только поникшей и несчастной. Риз неловко переступил на месте. Может, зря он так? Надо было подумать, решить вместе. Только ничего другого они бы не придумали.

Хиша вздохнула, пнула гаечный ключ и принялась рассказывать.

В рабстве время тянулось иначе.

Часы прошли или дни – Креж не знал. Пытался понять, но мысль плутала, падала в мутную дрему. Воздух давил, впечатывал в доски пола, и подняться не удавалось. Но и смерть не шла – Грах отогнал ее золотыми искрами своей силы и ушел, оставил Крежа мучиться.

Как ни пытайся – не встанешь, не выберешься отсюда. Но пелена порой отступала, разум прояснялся, Креж мог наблюдать и слушать. И в конце концов узнал свою тюрьму, хоть она и изменилась за минувшие годы.

Да, он и раньше сидел взаперти здесь, в жилище Граха. Креж помнил – в нижнем мире этот дом считался огромным. Бревенчатые стены, высокие стропила, пять или шесть комнат, каждая шириной в несколько шагов. Но как же тесно здесь было после Дворца! Там, в просторных покоях, под мерцающими сводами звенело эхо, занавеси колыхались в стрельчатых окнах, белый свет солнца искрился на полу. Останутся ли эти воспоминания или расплавятся в котле нижнего мира? Проще забыть обо всем – ведь отсюда больше не вырваться.

Может, и из этой комнаты – рабского загона – никогда не выйти.

Пол задрожал, загудел отголосками шагов. Знакомая неумолимая поступь, все ближе, все тяжелей. Креж сжался, закрыл лицо руками. Клеймо на плече горело, сердце колотилось, в ушах стоял звон. Хорошо, что Ица сумела сбежать, хорошо, что не видит этого. Наверное, она уже в восьмом мире, раздвигает лиловые стебли, жадно пьет их густую жизнь.

Дверь отворилась. Половицы заскрипели под ботинками Граха: один шаг, второй, третий. Креж замер, боялся даже дышать.

– Опять страдальцем прикидываешься? – Голос прозвучал неожиданно близко, и Креж дернулся, попытался отползти. – Давай, посмотри на меня.

Нельзя противиться, нельзя злить шамана. Креж уронил руки, открыл глаза.

Грах сидел на корточках, смотрел на него, буравил темным взглядом. Скулу рассекал шрам – давно заживший, бледный. Человек или дух нанес этот удар? Но на лице шамана появились и другие следы: сеть морщин вокруг глаз, резкие складки в углах рта. Грах постарел за эти годы.

Да, постарел, но едва ли растерял свою силу. И колдовские амулеты никуда не делись: в косицах алели бусины, на груди висел багряный медальон.

– Ну, говори, – велел шаман. – Зачем вернулся, предатель?

Кровь шумела в ушах: «Молчи, молчи!» Начнешь отвечать – и не остановишься, расскажешь ему все. Ведь так и было когда-то – рассказывал Граху о себе, об искателях, о других мирах, даже о Хрупких Долах и древнем народе аи. Но тогда Креж оказался здесь один, боялся только за себя. А в этот раз нужно защитить Риза и Ицу.

Грах наклонился, защелкнул на его запястье витой оберег. Сталь раскалилась на миг и сразу остыла – не успела обжечь кожу. Браслет загудел, мигнул алыми огоньками.

– Что, нравится? – усмехнулся Грах. – Теперь не убежишь. Понял? Тогда отвечай, зачем вернулся.

– Королева, – выдохнул Креж, – разгневалась…

Такому, как Грах, легко поверить в гнев. Он не может представить ее – далекую, прекрасную, неумолимую. Пусть решит, что она разозлилась на Крежа, не пожелала терпеть возле себя неуклюжего жалкого калеку.

Грах не стал ждать, пока он договорит:

– Так разгневалась, что ты решил сбежать ко мне? Думаешь, поверю? А ведь когда-то я тебе верил.

Клеймо горело, браслет дрожал, огоньки на нем вспыхивали и гасли. Что странного в том, что шаман верил своему рабу? Он и не пытался обманывать. Но теперь придется.

– Верил, когда ты рассказывал, что не берешь слишком много, – продолжал Грах. Его голос становился все тише, все страшней. – Что это ваш закон – не вычерпывать жизнь до капли. Поэтому я привез тебя к Маа. Она была такой доброй, она так жалела вас всех. А ты убил ее.

– Она хотела! – Креж зажмурился, замотал головой. – Хотела отдать свою силу.

– И ты забрал, с радостью. Всю, до капли. – Слова Граха падали, тяжелые, как камни нижнего мира. – Всегда вы такими были и ничуть не изменились. Давай, рассказывай. Что там наверху задумали на этот раз? Зачем ты здесь?

Чтобы вернуть Королеве сына, найти потерянного ребенка, того, что родился из ее лучших мыслей. Что тут преступного, что плохого? Но шаману нельзя знать об этом.

Креж стиснул зубы, промолчал.

– Ладно. Подумай до утра.

Вновь скрипнула дверь, шаги затихли в глубине дома.

До утра? Выходит, еще вечер или ночь, Креж в плену лишь пару часов. Как медленно тянется время.

Так и придется лежать без сил, вжиматься в пол, слушать скрип половиц в глубине дома, обрывки голосов, смех. И мерный гул оберега. Но вот кто-то щелкнул выключателем за дверью, светильник под потолком погас. Один за другим затихли все звуки, только этот гул и остался. Дурманил, обволакивал мысли. Креж не заметил, как заснул.

Ему приснились Хрупкие Долы. Там он лежал в гамаке, сплетенном из легких сухих стеблей, но сам был тяжелым, слишком тяжелым. Ложе трещало под ним, грозило разорваться. Внизу клубилась чернота, в ней мерцали лазурь и пурпур. Креж цеплялся за ветви, но те хрустели и стонали. Рядом метались Роса и Вихрь, его воспитатели-аи, хватали его за волосы, за плечи, но не могли удержать. Плакали, сокрушались: «Креж, Креж, зачем ты вернулся! Не выживешь, упадешь, погибнешь!» Он хотел ответить, сказать хоть слово, но горло сжимал ужас.

– Креж, Креж, ты вернулся! – Напевный голос зазвенел, рассыпался смехом. – Радость, нежданная радость!

Креж открыл глаза. Вздохнул с облегчением: он на твердой земле, никуда не провалится. Просто приснился дурной сон. И тут же ужас захлестнул с новой силой: явь была страшней любого кошмара. Да, внизу твердая земля, падать некуда, потому что это самый нижний мир. Самый злой и жестокий.

Но уже не темный. Сумрак отступил к углам и стропилам,