Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Сознание возвращалось медленно, словно тяжёлый маховик, который кто-то пытался провернуть в густом и липком сиропе. Сначала в ушах провалился монотонный, раздражающий звук — словно мерное бульканье где-то совсем рядом. Следом пришла боль.

Она не навалилась сразу, а выползала постепенно, свиваясь в тугой, раскалённый узел где-то в районе живота. Каждый вдох отзывался в брюхе так, словно туда загнали длинный штырь и теперь медленно проворачивали его по часовой стрелке. В горле было сухо, как в пустыне Сахара, а язык казался куском чёрствого, заветренного хлеба. Во рту нещадно саднило — похоже, туда вставляли какую-то трубку. Я с трудом разлепил тяжёлые, словно налитые свинцом веки. В глаза ударил ровный, стерильный свет.

Потолок. Белый, выбеленный известью потолок с ровными рядами трещинок и стыков. Чуть повернув голову — что отозвалось новой вспышкой боли в животе — я наткнулся взглядом на холодную кафельную стену.

Мимо проплыло белое пятно. Только через пару минут пятно обрело чёткие контуры и превратилось в полную, строгую женщину в накрахмаленном халате и марлевой повязке. Медсестра. Она держала в руках тяжёлый металлический тонометр, от которого тянулась резиновая трубка к моей руке. Из манжеты с характерным шипением начал стравливаться воздух.

— Очнулся? — глухо, из-под маски, спросила она, и в её голосе абсолютно не было сострадания — только привычная усталость человека, который видит такое каждый день.

— Ну, вот и отлично. Хоть на четвёртые сутки соизволил. А ну-ка, не дёргайся, давление меряем.

«На четвертые сутки…» — эхом пронеслось в моей многострадальной голове. Значит, сейчас уже какое? Четвёртое января тысяча девятьсот семьдесят первого года? Праздник, блин, удался.

Я попытался спросить про Таньку, про родителей, но из пересохшего горла выдавился только жалкий, сиплый хрип. В уголках губ запеклась сухая корка.

— Пить… — прохрипел я, едва ворочая языком.

— Нельзя тебе пить, швы на животе разойдутся, — отрезала медсестра, убирая тонометр. — Терпи, казак, атаманом будешь. Дырку в тебе этот урка знатную проделал, еле успели зашить. Печень чудом не задел, а вот желудок и сосуды собирали как мозаику.

Хирург наш, Арсений Палыч, над тобой три часа корпел, всю душу вложил.

Она потянулась к тумбочке, взяла небольшой эмалированный лоток, в котором лежал кусок скрученной марли, смочила его из графина и аккуратно приложила к моим потрескавшимся губам. Влажная прохлада показалась мне в этот момент чистым блаженством. Я жадно всосал несколько капель, чувствуя, как они мгновенно испаряются на языке. Я огляделся, насколько позволяло нынешнее положение на кровати.

Реанимация. Настоящая, суровая советская реанимация образца семидесятых годов. Никаких тебе пикающих электронных мониторов из двадцать первого века, никаких цветных экранов с графиками пульса и давления.

Над головой высился массивный штатив, на котором висела стеклянная пол-литровая бутыль с прозрачной жидкостью. На этикетке было отчётливо разглядел надпись синими чернилами: «Реополиглюкин».

По тонкой резиновой трубке эта система мерно гнала этот раствор мне прямо в вену.

— Сейчас я тебе «кубики» поставлю, — буднично объявила медсестра, доставая из эмалированного лотка массивный стеклянный шприц многоразового использования с толстой иглой.

— Пенициллин со стрептомицином. Потерпи, укольчик больной, но надо Алексей, чтобы заражения не было. Я мысленно зажмурился. Моя задница к этому моменту, судя по ощущениям, уже и так представляла собой один сплошной, задеревеневший синяк.

Игла с тупым хрустом вошла в мышцу, и по ноге разлилась жгучая, тягучая боль. Да уж, советские антибиотики — это вам не импортные витаминки, тут лечат всерьёз и сурово.

Едва медсестра закончила и отошла к соседней койке, где под простынёй тяжело дышал какой-то старик, тяжёлая деревянная дверь реанимационной палаты тихонько приоткрылась. В образовавшуюся щель осторожно просунулась голова. Я присмотрелся сквозь пелену в глазах и почувствовал, как сердце стукнуло быстрее.

Дверь приоткрылась ещё шире, и в палату на цыпочках проскользнула мама. Перед этим она, видимо, оставила пальто у поста дежурной медсестры и надела выданный ей белый больничный халат. Из-под наспех повязанной косынки выбивались растрёпанные пряди. Лицо её было бледным и осунувшимся, под зарёванными глазами залегли тёмные круги. Похоже, все эти четыре дня она почти не спала.

Заметив, что я лежу с открытыми глазами и смотрю на неё, она прижала ладонь к губам, сдерживая готовый вырваться плач, и быстро подошла к моей койке. Видимо ей, дежурного врача пришлось умолять на коленях, чтобы пустил в реанимацию — хоть на минуту, хотя бы одним глазком взглянуть на меня.

— Лёшенька… Сынок… — прошептала мама, осторожно перехватывая мою свободную от капельницы руку. — Живой… Мой мальчик, живой.

Я попытался улыбнуться одними губами, давая понять, что Гаранины так просто не сдаются.

В этот самый момент в реанимационную палату вошла дежурная медсестра в накрахмаленном колпаке.

— Это что ещё такое⁈ — прямо с порога, не особо выбирая выражения, грозно зашептала она. — Кто вас сюда вообще пустил? Человек в реанимации, еле дышит, ему покой нужен! Ну-ка, давайте отсюда. Не положено!

Мама от такой атаки опешила и испуганно захлопала глазами, растерянно переводя взгляд с неё на меня.

Ситуацию тут же разрулил лечащий врач. Вслед за дежурной медсестрой он появился в проёме дверей, спокойно прошёл внутрь и первым делом проверил мою капельницу.

— Ну всё, Галина Васильевна, хватит ругаться, — негромко сказал врач.

Медсестра уже открыла рот, чтобы возразить, но доктор поднял ладонь, останавливая её.

— Это я разрешил войти. Буквально на минуту.

Он посмотрел на маму, и выражение его лица немного смягчилось.

— Она у нас под дверью уже который день сидит. На стуле ночует. Вы только посмотрите на неё — одни глаза остались.

Мама виновато улыбнулась и тут же опустила взор.

— Ну что, увидели своего сыночку, — продолжил доктор. — А теперь ступайте домой. Организм у него молодой, швы заживают как надо. И вам самой требуется отдых.

Мама хотела что-то сказать, но врач не дал ей вставить и слова:

— И не спорьте. Мне тут, кроме вашего раненого комсомольца, ещё голодных обмороков не хватало.

— Я поняла, — тихо ответила мама.

Она кивнула, вытерла набежавшую слезу и ещё раз посмотрела на меня.

— До завтра, Лёшенька, — произнесла она одними губами.

— Пока, мам, — едва слышно прошептал я.

Она осторожно сжала мою руку и вышла. Дверь закрылась, в палате