Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

— Я думала, у тебя сейчас всё это, Серпухов, сервисы, ты оттуда затемно приезжаешь…

— Сервисы без меня три дня постоят, они к земле прикручены.

— Три дня, — повторила она. Не спросила, прикинула. — Ладно.

— Ты же не прямо сейчас собираешься ехать?

— Нет. Он только на следующей неделе возвращается. Когда точно, сам ещё не знает.

— Ну тогда давай вечером дома всё обговорим. Расскажешь подробно, что там случилось. Узнай у него, когда он точно возвращается, и уже от этого будем плясать.

— Хорошо. Я ему сейчас напишу.

— Напиши.

— Ген. — Она помолчала, но коротко. — Спасибо.

— Ну что ты. Иди работай, у тебя там про накладную спрашивают. Вечером.

— Вечером.

Она положила трубку первой. Я посидел на ступеньке с телефоном в руке, пока Ильдар не включил во дворе воду. Потом убрал телефон в карман и вернулся в контору, к листу с площадками. Лист лежал там, где я его оставил, с «подъёмник два, Витёк» под первым названием, и я сел и дописал под остальными четырьмя, что мог по памяти. Внизу, под «Диагностом», осталось место, и я написал там одно слово, Воронеж, без подчёркиваний, и подумал, что тёте Тамаре Андреевне, отцовой сестре, я в Воронеж обещал приехать так давно, что она, наверно, перестала ждать. Теперь выходило, что приеду. Раиса Михайловна подвинула мне калькулятор, и я взялся за письмо.

Письмо ушло без пяти шесть. Я посмотрел на лист ещё раз. Под двумя площадками машины стояли по номерам, под остальными тремя у меня были вопросики, и они вполне могли дожить до приезда заказчика за его тремя вариантами для директора. А внизу, под «Диагностом», стояло одно слово, Воронеж. Я сложил лист пополам, Воронежем внутрь, и убрал во внутренний карман, к визитке.

— Геннадий Дмитриевич, — Раиса Михайловна поверх очков посмотрела на калькулятор, который всё ещё лежал у моего локтя. — Вы его сейчас взглядом протрёте. Идите домой. Завтра я вам его опять дам, я не жадная.

— Это вы меня выгоняете, Раиса Михайловна?

— Я вас отпускаю. — Она подтянула к себе следующий лист. — Выгоняют по-другому.

Я засмеялся, а она сняла очки и потёрла переносицу, что у неё и значит смех.

В боксе Витёк лежал под чьим-то «Поло» на лежаке, а Женя стоял над ним с ключом и сомневался.

— Жень. Ты гайку не жалей, она тебе не родственница. Тяни.

— А если сорву?

— Сорвёшь — новую купим, а тебя научим. Тяни, говорю.

Женя потянул, гайка хрустнула и пошла, и лицо у него стало такое, будто он её не открутил, а родил. Приёмщик у ворот снимал на телефон подмятое крыло, а хозяин ходил следом и объяснял каждую царапину. На моё «до завтра» Витёк высунул из-под «Поло» руку с ключом и помахал, Женя сказал «до свидания, Геннадий Дмитриевич» целиком, он ещё новенький.

И вот что характерно. До машины я дошёл и не вернулся. Обычно я от ворот разворачиваюсь проверить, что там Витёк затянул, хотя ни разу ничего такого не нашёл. А тут сел в «Киа», завёл и поехал. Бокс остался в зеркале, с открытой створкой и жёлтым светом внутри, и жил себе без меня дальше.

Темнело уже к шести. До дома час с хвостиком, если на выезде из Серпухова никто ни в кого не въедет, значит, к семи. Лера с Полянки раньше семи и сама не вырвется. За день меня спрашивали человек в куртке, Ройтман и Серёга, ещё Лера, хотя Лера не спрашивала, Лера просила, это другое. В общем, право доехать до дома молча я сегодня заработал честно, и, по-моему, даже с переработкой.

На светофоре у рынка телефон в держателе пиликнул. Я не заметил, но агрегатор оказался включенным. Частный сектор на краю города, до Подольска, подача шесть минут. Мне так и так через Подольск, крюк по городу минут на двадцать, и семь превращались в восемь. Я посидел над экраном и прикинул, что время есть место тоже, а человек ждёт. Да и пассажиры к вечеру обычно молчат. Нажал «принять».

Лере я написал, пока горел красный: «Взял попутный до Подольска. Буду к восьми».

Ответ я прочитал на следующем светофоре: «Ок. У меня тут свой попутный, бухгалтерия до семи. Кто первый, тот ставит чайник».

Я улыбнулся и поехал ставить чайник вторым.

* * *

Улица была из тех, где асфальт заканчивается вместе с фонарями. Дальше шла щебёнка, заборы, и собаки за заборами передавали меня друг другу, от двора ко двору. Навигатор довёл до калитки, над которой горела лампочка, и под лампочкой стояли двое с пакетами. А за калиткой, во дворе, стояла бабушка в пальто, накинутом поверх халата, маленькая, кругленькая, и махала мне обеими руками. Так машут поезду дальнего следования. Не такси до Подольска.

Я вышел.

— Добрый вечер. В багажник поставим?

— Нет-нет, мы с собой, — ответила женщина, лет сорока, в пуховике и с сумкой через плечо. — Там банки, она мне голову оторвёт.

— Инна! — донеслось из-за калитки. — Банки не в багажник!

— Мам, я помню!

— Побьются!

— Мам, ну я же сказала, помню! Иди в дом, холодно!

Бабушка в дом не пошла. Она передвинулась ближе к калитке, чтоб лучше видеть, как её банки садятся в машину.

Девочка, лет пятнадцати, высокая, в светлой куртке и с хвостом из-под шапки, ни слова не сказав, обошла машину, открыла заднюю правую, поставила большой пакет на пол и прижала его ногой к спинке переднего сиденья, чтобы не ездил. Второй, поменьше, взяла себе на колени. Мать села слева, за мной, потянула ремень, а замок у меня, зараза, вечно проваливается между подушкой и спинкой. И девочка, не глядя, сунула туда руку, нашла его и подала матери. Мать защёлкнулась и, тоже не глядя, поправила дочке пакет на коленях, хотя тот и так лежал ровно.

Они друг друга знали на ощупь, эти двое. Мне на них было приятно смотреть, честное слово.

— У вас подъезд там показывает? — спросила мать. — Второй. А то нас один раз к стройке привезли, с другой стороны дома, и мы с этими банками полквартала шли.

— Вижу второй. К