Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

class="p1">Стена моя, видимо, держала плохо, или я её сам отпустил и не заметил. Справа сзади пришло серо-синее, гладкое, как лёд на луже с утра, по которому идёшь и не знаешь, выдержит ли. Ей стало обидно, и она это аккуратно закрыла, вот и всё, что я мог по этому цвету сказать. А что под ним, по цвету не разберёшь. Хватило ушей: одной фразой я захлопнул разговор, который эти двое ещё не договорили. Ещё один взрослый объяснил ей то, что она и без него знала.

Стыдно мне стало сразу, до ушей, по-школьному. Я ведь от души начинал, ради матери. От этого было ещё хуже.

Я проехал с полкилометра, подбирая слова, и подобрал самые простые.

— Я, кажется, не туда полез, — сказал я в зеркало, обеим. — Вы ещё не договорили, а я уже объяснять взялся. Извините.

Мать подняла брови. Варя не посмотрела. Извиняться перед пассажирами мне до сих пор доводилось за яму, которую не объехал, и за кондиционер, который дует в шею. За слова, по-моему, первый раз.

— Да нет, вы чего, — начала мать. — Вы всё правильно…

— Можно я спрошу? — сказал я. — Она чего хотела-то в субботу?

Мать повернулась к дочери. Варя ответила не сразу, а лишь спусте несколько секунд.

— С девчонками. У Насти. Там все собираются, кино посмотреть… ну, просто.

— Так я же не против! — сказала мать.

Варя не спорила. И молчание вышло такое, что мать посмотрела на неё ещё раз, внимательнее. По-моему, тут не мне одному стало слышно, что одного «не против» маловато.

— Мы ж её никогда ни в чём не держали, — сказала мать уже тише, скорее себе. — Варь, ну скажи. С волейболом, например. Мы что, заставляли? Ни ходить, ни бросать. Сама бросила.

— Сама.

Варя помолчала и добавила, глядя на свои руки:

— Просто я две игры пропустила. И меня после соревнований больше в состав не ставили. Сидишь на лавке, мячи собираешь, воду девчонкам носишь. Месяц посидела. А чего туда тогда ходить.

— Ты сказала, тебе надоело.

— А что я должна была сказать?

Вышло резко. Она это сама услышала и тут же, другим голосом, потише добавила:

— Я не из-за Сени. Не надо, мам. Правда.

Мать молчала. В зеркале было видно, как она вспоминает: губы у неё шевелились, она считала.

— Две игры. — Голос у неё стал медленный. — Это когда бассейн на утро перенесли, а папа с ночной… И вторая, инструктор заболела, нас на час раньше поставили, и я тебя… — Она не договорила. — Я же спрашивала. Каждый раз. Ты говорила «ладно».

— А можно ещё спрошу? — Я старался, чтоб это прозвучало не как у следователя, и не уверен, что получилось. — Субботы у вас потом как устроились?

Она долго не отвечала.

— Проще, — сказала она наконец. И повторила, будто пробовала слово на зуб: — Проще стало. Мы вдвоём в бассейн, она с Сеней в раздевалке, я с инструктором. И после никуда не бежать, никого с тренировки не забирать…

На «не забирать» она остановилась сама. И раньше, чем она успела с этим хоть что-нибудь сделать, Варя сказала:

— Мам, ну я же сама решила. Ты-то тут при чём.

Мать ещё только рот открывала, а дочь уже стояла рядом с готовым «ты-то при чём». Я смотрел на дорогу.

* * *

Перед Подольском поток собрался в две полосы и пошёл шагом. Обычное дело в этот час: все, кто ехал в Москву, решили ехать одновременно. Красные огни до самого поворота, а слева по встречной летели из города те, кому сегодня повезло. В соседнем ряду в «Логане» мужик ел шаурму, держа её обеими руками над рулём, и ехал при этом, по-моему, коленями. На пробке все немножко акробаты. Стекло у меня начало запотевать от троих дышащих, и я включил обдув.

— Я до шести работаю, — сказала мать. Ровно, по пунктам, как объясняют, почему опоздали. — Антон по сменам, два через два, ему не поменяться никак. ЛФК у Сени в будни, в четыре, — отпрашиваюсь я, у меня начальница уже глаза закатывает. В бассейн — автобус, коляска, сумка, его переодеть, а я с инструктором в воде. Одна я это не вывезу. — Она перевела дыхание. — Я же не могу разорваться.

Последнее она сказала не мне и не дочери. Куда-то в спинку моего сиденья.

Краски на ней я не звал, они пришли сами, на «разорваться». Жёлтое, выгоревшее, как занавеска на кухонном окне с южной стороны: её не снимают, потому что некогда, и она так и висит, бледнеет год за годом. И на языке у меня стало пресно, как от остывшей манки, которую доедаешь, потому что выбрасывать жалко. Злости там не было ни капли. Был страх. Тот, который бывает, когда не знаешь, где взять ещё, а ещё — надо.

У меня было готово «а Варя-то при чём». Эффектное, в одну строку. Ровно поэтому я его и проглотил. Варя уже открыла рот, и я знал, что сейчас будет «да нормально всё, мам», и она это почти сказала.

— Я верю, что вы не успеваете, — сказал я матери, пока машина впереди стояла. — Тут спорить не о чем, правда. А Варя ведь еще не договорила что ей нужно. Договоришь?

— Скажи, Варь, — сказала мать.

С вызовом. Не мне, а всему этому дню.

Варя молчала и смотрела на подголовник.

— Можно и не сейчас, — сказал я. — За одну дорогу всего не расскажешь.

Поток двинулся. Я проехал метров сто, и мы снова встали.

— Я иногда не рассказываю, — сказала Варя. Тихо, мне пришлось убрать обдув на деление, чтоб слышать. — Ну, если в школе чего. Не страшное. С Настей поругались. Или химичка при всех… Не рассказываю, и всё.

— Почему? — Мать повернулась к ней всем корпусом, насколько пускал ремень. — Ты же можешь мне сказать. Всегда могла.

Варя достала чек. Загнула уголок, разгладила. Ещё раз.

— Я сначала смотрю, как ты.

— Как я — что?

— Ну… какая ты пришла. Если ты с работы, а потом Сеню с ЛФК везла, и он там орал, и ты вот такая. — Она показала ладонью, плоско, сверху вниз. — Тогда я к тебе со своей Настей