Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

и даже стихи к вечеру уже весь дворец знать будет, вот зачем ему это? Самому Сыну Неба? Если мы даже вдруг допустим, что Император Тоба стал садистом и ему доставляет удовольствие боль девушкам причинять — у него таких вот девушек полный дворец и там полным-полно таких, каких и не хватятся если, потому что наложницы низшего ранга, живущие, по сути, в одном большом общежитии — как правило девушки не из особо знатных семей. Это отчаянные попытки их отцов и матерей вернуть к себе расположение двора, сыграть в лотерею «понеси от Императора» и отдавая дочь во дворец именно в такой роли — никто всерьез не ожидает ее возвращения. Неет, тут все как в Спарте с сыновьями, только там «со щитом или на щите», а тут «с сыном от Императора или никак». Отдали и отдали, ждем, авось да выгорит что, посетит Сам покои любимой доченьки, и та ему потом сыночка родит, радость-то какая! А нет — ну на нет и суда нет, никто претензий предъявлять не будет.

Потому-то удивительно, что имея на руках такой ассортимент на все готовых наложниц Император Тоба решил знаки внимания моей химэ оказывать… что у нее там медом намазано, не понимаю. Всякая тварь к моей химэ пристать норовит… что характерно ко мне никто не пристает кроме Алого Великана и тот издалека предпочитает коситься и делать намеки в духе «какой у вас хороший удар, Аяко-сенсей!» и «А можете меня так рубануть?». И не то чтобы мне обидно хоть чуточку было, упаси боже, но все-таки — чего в моей химэ такого? Зачем он ей письма пишет?

Кроме того, эта чертова шкатулка и это письмо наверняка станут причиной, по которой теперь ни в коем случае нельзя еду с общей кухни брать, еще отравят недоброжелатели чего доброго… начиная кстати с Императрицы. Уж кто-кто а Рэнка своей терпимостью не славится и если визиты на ночь к наложницам она оставляла без внимания и скорее поощряла, то вот такие явные знаки внимания прямо-таки мишень на лбу моей химэ рисовали.

— Я… я что-то себя плохо чувствую. Наверное заболела. — слабым голосом сказала Соно и отложила листок плотной рисовой бумаги с выдавленным тиснением в виде хризантемы в сторону. Поднесла ладонь ко лбу. — Я лучше пойду прилягу, да, Сан-сан? — она взглянула на меня с таким видом, будто действительно разрешения спрашивала.

— Конечно. Я провожу. — встаю я с места. — Если нездоровится, то лучше прилечь.

— Спасибо, Сан-сан, я сама… — она отказывается от помощи и плавно плывет к выходу из беседки. Я киваю Соре и та, мгновенно все поняв — тут же поднимает подол платья и торопится вслед за химэ, держась у нее за спиной и не попадая в поле зрения. Смотрю им вслед ровно до того момента как персиково-розовое косодэ Соры не исчезает за поворотом крытой галереи и, убедившись, что химэ достаточно далеко — подбираю листок и изучаю его. Хорошая бумага, возможно лучшая из тех, что я видела, в деле обмена письмами каждая мелочь важна, каждая мелочь будет придирчиво изучена самим адресатом и его или ее подругами, знакомыми и родными и если не дай бог бумага будет дешевая или пятно там где найдут в уголке — все сделают далеко идущие выводы. Впрочем, тут бумага не могла быть дешевой, все-таки пославший письмо недостатка в средствах не испытывает, так что это не просто хорошая бумага, а бумага с водяными знаками, если поднять и посмотреть на просвет, то становятся видны листья шестнадцатилепестковой Хризантемы, камона Императорской семьи. И тиснение по краю — те же самые лепестки. Кроме того, бумага издает едва ощутимый аромат… я подношу ее к лицу и вдыхаю, расширив ноздри, стараясь уловить каждый оттенок. Хм… пахнет приятно, а больше я ничего не улавливаю, все-таки в ароматах я разбираюсь как свинья в апельсинах. Ладно…

Посреди листка размашистым почерком, стремительными ударами кисти — иероглифы стихотворения.

Короткая летняя ночь —

не успела роса

на рукаве обсохнуть.

Вновь раздели изголовье —

рассвет подождёт за завесой.

Я смотрю на стихотворение. Обычное «утреннее» послание, что каждый мужчина обязан послать той, с кем разделил ночь, тут с этим строго. Не напишешь — прослывешь грубияном и невеждой, а то и еще кем похуже — например провинциалом как медведь Татибана или мой муженек Такэда. И все — никто тебе ночью двери не откроет, никаких тебе больше вздохов под луной. Так что все пишут, повинуясь требованиям общественной нормы, однако уж кто-кто, а правящий Император Тоба мог бы ничего не писать… и обычно не пишет. По крайней мере я так точно в первый раз слышу о том, чтобы он кому-то стихотворение любовное отправил. А это в свою очередь значит, что где-то во Внутренних Покоях вот-вот узнает о таком одна очень ревнивая и далеко не самая кроткая Императрица, которая вполне в состоянии устроить нам такую жизнь, что небо с овчинку покажется.

Еще раз перечитываю стихотворение. Вроде ничего такого, обычное стихотворение… так почему же химэ побледнела и поспешно удалилась? В другое время я бы, и сама за ней последовала, я знаю, что она делать будет, заберется под одеяло, попросит Сору занавесить все источники света и будет так лежать в сумраке. Ей нужно побыть одной, а потом, примерно к обеду — я навещу ее и расскажу какую-нибудь историю о хитроумном Тануки и простоватом крестьянине, чтобы отвлечь и взбодрить. Чего у химэ не отнять, так это того, что она о плохом в состоянии забыть почти моментально, забыть… или задавить в себе.

Поджимаю губы, глядя на письмо у себя в руке. Я сейчас как археолог, который выкопал таблички ацтеков с пиктограммами и смотрит на них как баран на новые ворота, а ведь там есть сигналы, есть содержание, которое мне недоступно… но в чем оно заключается? Мне нужен свой дешифровщик, да где его найти?

Я встаю, убираю письмо в рукав, подвешиваю «Благословение Рэнки» к поясу и направляюсь к выходу. В крытой галерее сталкиваюсь с Сорой, которая говорит, что химэ заперлась в комнате и нырнула под одеяло, как я и думала.

— Как вернется Бай Лин из города — скажи ей что я скоро вернусь. До той поры химэ не беспокоить. Разве что… если Таму увидите — изловите и ей в комнату подбросьте, авось она с принцессой ляжет подремать. — наставляю я